Данте

Кинкейд Сэди

Черт! Я подозревал ее братьев, но и ее собственного отца тоже? Я знал, что от этих собак одни неприятности.

— Как давно это происходит?

— В первый раз мне было около одиннадцати, — говорит она, пожимая плечами.

— И как они думали, я не узнаю? В нашу брачную ночь я должен был не заметить, что ты не девственница?

— Мне может потребоваться операция по замене девственной плевы, — говорит она. — Ты не должен был видеть меня до нашей свадьбы. И как только мы были помолвлены, мой отец сказал, что они все прекратят,

чтобы ты никогда не узнал.

— Они думают, что я настолько глуп? — она вздрагивает от моего тона.

— Я знаю, что мы не можем быть помолвлены сейчас, — фыркает она. — Но не мог бы ты, пожалуйста, не говорить им, что знаешь. Они будут подозревать, но если они не смогут это доказать, возможно, я смогу их убедить. Но Вито скажет им, что ты его прогнал. Они подумают, что ты что — то попробовал и увидел, а потом… — она качает головой и начинает плакать.

Что потом? Они причинят ей боль еще большую, чем уже причинили.

— Мы обручимся. Сегодня, — говорю я ей.

Она поднимает голову и моргает, глядя на меня.

— Как моя невеста, ты будешь жить здесь, в моем доме. Ты можешь остановиться в одном из гостевых комнат, пока мы не женаты. Твой добродетель будет в безопасности здесь. Никто не тронет тебя, пока ты живешь в этом доме.

Она качает головой:

— Они не позволят мне уйти.

— У них не будет выбора, Николь.

— Почему ты сделал это для меня? — шепчет она.

Я провожу рукой по подбородку:

— Если я скажу отцу, что мы помолвлены, он, возможно, позволит мне немного передохнуть, — лгу я. Но правда в том, что ее отец и братья уже несколько месяцев возглавляют мой дерьмовый список. — Иди попрощайся с Вито, и моя экономка покажет тебе твою комнату. Я поговорю с твоим отцом и верну кое — что из твоих вещей.

Она прерывисто дышит, ее глаза сузились, когда она смотрит на меня, задаваясь вопросом, какова моя точка зрения. Это гребаный грех, что мужчины, которые должны были защищать ее, вместо этого надругались над ней.

— Здесь ты будешь в безопасности, Николь, — уверяю я ее.

— Меня зовут Никки, — шепчет она. — Я ненавижу Николь.

— Никки.

Я стою за дверью гостевой комнаты и делаю глубокий вдох. Джимми Сантанджело не очень хорошо воспринял новость о том, что его дочь переезжает ко мне. Конечно, я не сказал ему, что знал о мерзких вещах, которые он и его извращенные, испорченные сыновья сделали с ней.

Когда он разглагольствовал о ее добродетели, мне потребовалась каждая унция силы воли в моем теле, чтобы не отрезать его член ржавой ложкой. Он едва мог сдержать свой гнев из — за того, что я отобрал у него его игрушку. Больной кусок дерьма! Но он смирился с этим. Он не может пойти против меня.

Слабый шум из телевизора говорит мне, что Никки все еще не спит, и я стучу в дверь.

— Войдите, — зовет она.

Я захожу внутрь, а она сидит на кровати,

с ее лица стерта косметика, виден фиолетовый синяк вокруг глаза, а волосы собраны в высокий конский хвост. На ней розовая пижама с единорогом от Джоуи.

Она выглядит такой юной и невинной. Как девятнадцатилетняя девушка, а не степфордская домохозяйка, которой она пыталась быть, чтобы обеспечить нашу помолвку. Я сажусь на кровать рядом с ней и вблизи вижу слабые синяки от кончиков пальцев у нее на шее.

Моя грудь сжимается, и я делаю глубокий вдох:

— Я говорил с твоим отцом. Я сказал ему, что мы помолвлены и что с этого момента ты будешь жить со мной.

— Он не возражал против этого?

— Он принял это.

— Хорошо, — шепчет она, и я замечаю страх, прокрадывающийся в ее голос. Она немного отстраняется от меня, и я воспринимаю это как сигнал отодвинуться от нее немного дальше.

— У меня нет намерения жениться на тебе, Никки, но пока я не найду выход из этого положения, все должны верить, что мы помолвлены. Ты меня понимаешь?

— Да.

— Это включает Сабину.

Она моргает при упоминании имени своей подруги. Она рассказала мне о ней на нашем втором свидании, а затем еще раз на нашем третьем и четвертом.

— С — Сабина? Какое отношение она имеет ко всему этому?

— Я не хочу, чтобы ты разговаривала с ней какое — то время.

— Н — но она просто мой друг, Данте. Я… она не будет…

Черт! Наивность этой девушки доставит нам всем неприятности.

— Никки! — огрызаюсь я. — Это должно выглядеть по — настоящему. Я глава гребаной Коза Ностры. Ты думаешь, я позволил бы моей невесте общаться со своим любовником?

Ее щеки становятся ярко — розовыми:

— Она н — не…

— Не лги мне, блядь. Я не твой гребаный белый рыцарь, Никки. Я буду охранять тебя здесь. Мне все равно, с кем ты трахалась, кого ты любишь, кого ты хочешь, но ты, блядь, не имеешь права лгать мне в лицо.

— К — как ты узнал? — шепчет она, слезы текут по ее щекам. — Никто не знал.

— Она была единственным человеком, которого ты когда — либо упоминала, кроме своих братьев и отца. Единственный раз, когда в твоих глазах был хоть какой — то свет, это когда ты говорила о ней.

Она моргает, глядя на меня.

— И на нашем втором свидании, когда ты ночевала у нее дома, ты сделала маникюр. Ты подстригла свои ногти очень коротко и ровно.

Она задыхается, ее щеки приобретают еще более глубокий розовый оттенок:

— Ты похож на какого — то… волшебника.

— Это определенно то, как меня никогда раньше не называли, — говорю я, нахмурившись.

— Это правда. Я имею в виду, мои ногти? Кто вообще обращает на это внимание?

— Да, — говорю я, выходя из комнаты. — Я все замечаю, Никки, — предупреждаю я ее. — И я серьезно говорю о лжи. У тебя нет причин лгать мне. Если я узнаю, что у тебя есть…