Данте
Шрифт:
Я снимаю рубашку и отдаю ей, беру ту, что была на ней только что, и выбрасываю в мусорное ведро неподалеку. Она натягивает мою вещь, белый хлопок скользит по ее рукам, а затем по груди, когда она начинает застегивать его. Ее твердые соски выступают сквозь ткань, и все, о чем я могу думать, это взять один из них в рот. Она собирается меня погубить.
— Ну вот. Теперь довольный? — огрызается она, застегивая последнюю пуговицу, оставляя видимым лишь небольшой проблеск ее нежной кожи у основания шеи.
— Не
Она закатывает на меня глаза, а затем выходит из кухни в моей рубашке и выглядит слишком трахаемой для ее же блага.
После того, как Кэт уходит, я беру секатор из шкафа и засовываю его в карман, прежде чем выйти на подъездную дорожку, где нахожу Максимо, наблюдающего за Ленни, который сосет вейп так, словно от этого зависит его жизнь, и расхаживает взад — вперед. Увидев, что я направляюсь к нему, Ленни кладет вейп в карман и широко разводит руки.
— Я не знал, что она что — то значит для тебя, босс. Если бы я… — говорит он.
— У тебя было мое разрешение прикасаться к ней?
— Н — нет, — заикается он. — Но я думал, что она была…
Я прищуриваюсь, подходя к нему:
— Она была кем?
— Честная игра, понимаешь? — говорит он, пожимая плечами.
Секундой позже Максимо оказывается рядом со мной. Он выгибает бровь, глядя на меня:
— Он прикасался к Катерине?
— Он сделал это.
— Ой, — мрачно смеется он, недоверчиво качая головой.
— Подержи его за меня за руку, — говорю я, кивая в сторону Ленни, прежде чем достать секатор из кармана.
— Би — босс, — лепечет Ленни, делая несколько шагов назад. — Я твой кузен.
— Нет, ты двоюродный брат моего отца, Ленни. Этот человек — мой брат, — я киваю в сторону Максимо. — И даже он не прикоснулся бы к тому, что принадлежит мне.
Ленни застыл на месте, глядя на нас с Максимо, как испуганный олень на пути двух волков.
— Не заставляй меня, блядь, гоняться за тобой, Ленни, — рычит Максимо.
Глаза Ленни продолжают метаться между нами двумя, а его лицо приобретает странный оттенок бледности. Он осознает, что если он сбежит, Максимо с огромной радостью расправится с ним, и тогда любое наказание, которое я собираюсь назначить, будет удвоено за усилия Максимо. Он протягивает свою дрожащую руку, и Максимо хватает ее своей большой ладонью, сжимая предплечье до тех пор, пока не прекращает приток крови обратно по руке и не окрашивает пальцы в темно — красный цвет.
Я открываю секатор и прижимаю лезвия к основанию его указательного пальца:
— Какого хрена ты решил, что можешь трогать то, что принадлежит мне?
Он смотрит на меня, его рот открывается и закрывается, как у рыбы, вытащенной из воды.
— Я — я не думал, что она была с тобой, босс.
— Она в моем гребаном доме, стронзо, это значит, что она принадлежит мне.
Он смотрит мне в глаза, его зрачки
— Держи его неподвижно, — приказываю я Максимо, и он крепче сжимает руку Ленни, который, похоже, вот — вот упадет в обморок от боли, глядя на свой отсутствующий палец, лежащий на полу рядом с его ногами.
Я сжимаю лезвиями основание его среднего пальца:
— Тронь ее еще раз, и я похороню тебя, Ленни. Ты еще хоть раз заговоришь с ней без моего разрешения, и я вырежу твой гребаный язык. Ты понимаешь меня?
— Д — да, босс, — хнычет он, и слезы текут по его лицу.
Я отрезаю его средний палец, и он воет, уставившись на свой второй палец, прыгающий по земле между нами.
Я закрываю секатор, и Максимо воспринимает это как сигнал ослабить хватку на руке Ленни. Как только он освобождается от железной хватки, дрожащий, плачущий Ленни тянет свою раненую руку к телу. Достав из кармана носовой платок, он оборачивает им свои кровоточащие пальцы, прежде чем наклониться, пытаясь справиться с болью.
— Убери его отсюда нахуй, — говорю я Максимо, прежде чем развернуться и уйти обратно в тепло моего дома, пока мой лучший друг и самый надежный солдат разбирается с последствиями сообщения, которое я только что передал.
Кэт моя.
Глава 7
Кэт
Если бы кто — нибудь сказал мне этим утром, что я закончу день в рубашке Данте Моретти, я бы сказала им, что они под кайфом. Если бы они сказали мне, что я предпочла бы оставить эту чертову штуку на себе после того, как он заставил меня ее надеть, тогда я бы сказала им, что они долбанутые сумасшедшие.
Уставившись в потолок, я прижимаюсь щекой к мягкому воротничку и вспоминаю, как надевала его незадолго до этого, и как легко-дорогой материал скользил по моей коже. Дрожь пробегает по моему позвоночнику, когда я вспоминаю хлопок, все еще пропитанный теплом его тела, и то, как его тепло и аромат, покрывающий мою обнаженную кожу, вызвали неожиданную дрожь комфорта и удовольствия, пробежавшую рябью по моему телу.
Здесь все еще пахнет им, свежим воздухом, прохладной мятой и его одеколоном. Не могу поверить, что он взял мою любимую футболку и выбросил ее в мусорное ведро. Заставил меня тоже снять это перед ним. Это должно было смущать, так почему же это придало сил? Я видела, как его глаза скользили по моему телу, и стальной взгляд на его лице, когда он пытался контролировать свои эмоции.
Но какого черта я все еще ношу его одежду? Правда, я мало что взяла с собой из дома, и эта футболка была одной из немногих вещей, в которых мне приходилось спать. Моя пижама грязная и в корзине для белья, но я могла бы найти что — нибудь другое. За исключением того, что его рубашка на ощупь такая приятная. Очевидно, потому, что она невероятно дорогая, а не потому, что она все еще пахнет и ощущается им.