Данте
Шрифт:
Максимо ловит мой взгляд через стол и едва заметно качает головой. Мои отношения с отцом сложны и так сильно связаны с чувством вины, сожаления и гнева, что общение с ним любым способом кажется чертовски трудным. Поэтому я держу все это под замком и общаюсь с ним как можно меньше, по — человечески, потому что, если бы я когда — нибудь поднял эту крышку и выпустил из себя часть этой ярости, я мог бы просто убить его на месте, черт возьми. И, несмотря на то, кто я такой, убийство моего собственного отца — великого Сальваторе Моретти — не занимает высокого места в моем списке приоритетов.
— Не ничто. У меня есть его сестра, — спокойно говорю я.
Он удивленно моргает, глядя на меня.
— Она у тебя?
— Да.
— Где? Ты используешь ее как приманку?
— Я не думаю, что он клюнул бы на эту наживку. Ему на нее насрать, — говорю я, раздражение снова покалывает мою кожу. Но на этот раз она направлена против брата Кэт.
— И что дальше? Ты забираешь свой фунт плоти? — спрашивает он с хитрой усмешкой, и у меня скручивает живот, когда я думаю о том, что натворил этот человек. Ничто не сделало бы его счастливее, чем то, что я сказал ему, что держу Кэт на цепи в подвале внизу, где я могу пытать ее или использовать для любого удовольствия, которое захочу получить. Таким человеком он бы гордился.
— Нет. Она работает на меня, — выдавливаю я, ожидая неизбежного презрения, которое вот — вот сорвется с его губ.
— Работает на тебя? — он фыркает. — В качестве кого? Твоей личной шлюхи? Ты Данте Моретти, ты не платишь женщинам за это, сын мой. Это недостойно таких мужчин, как мы.
— Нет, мы все равно их трахаем, верно? Независимо от того, кто они и хотят ли они этого?
— Она медсестра, — прерывает нашу горячую перепалку Максимо, и вместо этого взгляд моего отца переходит на него.
— Что?
— Медсестра. Она может извлекать пули. Зашивать раны. Помочь человеку выжить после того, как его пытали несколько дней. Остановить его кровотечение, — говорит Максимо, пожимая плечами.
— Значит, она твоя маленькая зверушка? — хмуро спрашивает мой отец.
— Может быть, я сделаю из нее свою помощницу? — Максимо мрачно смеется, и это, кажется, немного успокаивает моего отца.
— А как насчет моих денег? А как насчет того куска дерьма, который их украл?
— Мы найдем его, — уверяю я его.
— Просто убедись, что ты это делаешь, — шипит он. — Потому что это выставляет тебя слабым, когда ты приносишь домой бездомных животных вместо того, чтобы усмирять их.
— Слабым? — я рычу на него. — Кто ты такой, чтобы называть кого — то слабаком? Мужчина, который позволил своей жене умереть в одиночестве в муках, потому что был слишком занят, трахая свою шлюху?
— Следи за своим чертовым языком. Я должен был знать, что ты не сможешь справиться с такой ответственностью. Я должен был позволить Лоренцо… — он качает головой, и по его лицу пробегает тень сожаления.
Я думаю, что это, должно быть, единственное, о чем он сожалеет за всю свою жизнь. Он назначил меня главой Коза Ностры, чтобы наказать моего старшего брата и вбить клин между нами, который никогда не сможет быть излечен. Мы с Лоренцо
Но его план провалился всеми возможными способами, и с тех пор Лоренцо с ним почти не разговаривал. Хотя я никогда не хотел этого наследия, теперь оно мое. Первые несколько лет после того, как он ушел на пенсию, я так отчаянно хотел проявить себя, что убивал и пытал любого, кто хотя бы посмел посмотреть на меня не так. Мы с Максимо пронеслись по Чикаго, оставляя за собой шлейф из тел, который мог бы соперничать с бубонной чумой. И это была та сторона меня, которой восхищался мой отец. Часть меня жаждала его одобрения, пока я не понял, что больше в нем не нуждаюсь. И теперь время, и опыт научили меня, что есть лучший способ ведения бизнеса, чем тот, который он мне показал.
— Что бы ты ни хотел сделать, папа, теперь слишком поздно. Ты сделал меня главой этой семьи, так что придержи свой язык, прежде чем когда — либо снова посмеешь назвать меня слабым.
Он прищуривается, глядя на меня, и его лицо немного смягчается.
— Ты так похож на свою мать. Она была хорошей женщиной, но ты не можешь быть и тем, и другим — хорошим человеком и главой этой семьи. Эти две вещи взаимоисключающие. Ты не можешь быть одним, если ты другой.
Он вдалбливал это в меня с того момента, как передал мне своё наследие.
— Я не пытаюсь быть хорошим человеком, папа.
— Нет, но это все равно внутри тебя. Тебе приходится подавлять эту часть себя, чтобы быть тем, кто ты есть. Что касается Лоренцо, то ему это дается легко. У него нет сострадания твоей матери.
Я качаю головой и вздыхаю.
— Как ты можешь быть нашим отцом и при этом так мало знать о нас обоих?
Он хмурится, как будто понятия не имеет, о чем я говорю. И прежде чем разговор может продолжиться, в комнату входит София с ужином.
Атмосфера оставалась неловкой, и на протяжении всего ужина мы вели ограниченную, высокопарную беседу. Мой отец, в конце концов, ушел, и теперь я чувствую, что снова могу дышать, когда мы с Максимо потягиваем по стакану скотча в моем кабинете.
— Ты должен перестать позволять ему доставать тебя, Ди, — говорит он, делая глоток виски. — Он выводит тебя из себя, как никто другой.
Я хмуро смотрю на него.
— Это действительно удивительно, Макс?
— Нет, но если ты никогда не собираешься рассказать ему обо всем, что знаешь, тебе нужно найти способ не желать отрывать ему голову каждый раз, когда видишь его. Прошло шесть лет.
— Я не могу противостоять ему. Ты знаешь, что я не могу, — огрызаюсь я на него.
— Да, — добавляет он, кивая головой.
— В любом случае, это больше, чем просто это. Это все остальное, — говорю я с тяжелым вздохом. — Он… многое.
— Я понимаю, Д. Он великий Сальваторе Моретти, — он ухмыляется мне, и это снимает напряжение.
Мои плечи расслабляются, и я откидываюсь на спинку стула, позволяя голове откинуться назад, чтобы облегчить тупую боль между лопатками.
— Ты видел своего гостя с сегодняшнего дня? — он спрашивает.