Данилов
Шрифт:
Я изначально приехал в Тулу не воевать с Меньшиковым, не играть в кузнеца, и не колдовать над глиной в подвале, а учиться в университете по приказу отца и по своему собственному, давнему плану. Это же была моя основная миссия, единственная причина, по которой я оказался в этой комнате, в этом городе.
А уж всё остальное: фабрика, кузница, Гришка и его товарищи, глина, эта дурацкая война с Аркашкой — всё это было скорее… фоновым шумом, побочными задачами, что ли. Я так увлёкся обустройством тыла и разведкой боем, что забыл, куда иду наступать.
— Через три дня, — отчеканило в висках. — У меня ровно три
Физическая реакция настигла сразу за мыслью, я резко встал. Пустой ящик, на котором я сидел, с громким, протестующим скрежетом отъехал по полу, ударившись о ножку верстака. Этот грубый звук сразу вернул объём миру.
Я не паниковал, ведь паника — это хаос. Во мне же, наоборот, всё мгновенно переключилось, как шестерёнки в хорошо смазанном механизме, с режима «планирование» на режим «мобилизация». Не осталось места для усталости, для размышлений о первом провале. Есть только дедлайн, жёсткий и неумолимый.
Я бросил последний взгляд на Феликса. Уже не как на памятник неудаче, а скорее, как на незаконченный проект, который придётся временно отложить. Решение которого теперь придётся искать между лекциями по высшей математике.
В груди что-то сжалось, но уже не от отчаяния, а от адреналина. От осознания, что игра только начинается, и я едва не опоздал к старту.
— Первый плацдарм взят, — пронеслось в голове, — пора начинать основное наступление.
Утро началось с непривычной тишины. Не с грохота фабричного гудка, не со стука молотков в кузнице, а с далёкого, приглушённого звона церковного колокола и щебетания воробьёв за окном. Я лежал, глядя в потолок, и слушал.
Сегодня нужно было решать административные вопросы. А значит, надо побороть нежелание и совершить визит к дяде. Мысль не вызывала страх, а лишь глухое, привычное раздражение, как необходимость ковырять ржавый гвоздь из старой доски. Я встал, умылся ледяной водой из кувшина, дрожь пробежала по коже, проясняя мысли, и надел единственный приличный сюртук, тот самый, в котором приехал. Он висел без дела с первого дня и теперь пах нафталином и ностальгией по дому.
Путь из моей каморки в кабинет хозяина дома напоминал прогулку по минному полю. Пустые, выхоленные коридоры, пахнущие воском и тщетными амбициями. Портреты суровых мужчин в золочёных рамах провожали меня неодобрительными взглядами. Я шёл, отстукивая чёткий ритм каблуками по паркету, не быстро и не медленно. С расчётливой, демонстративной уверенностью. Пусть знают: я не пробираюсь украдкой, скорее иду на переговоры.
Дверь в кабинет была массивной, дубовой. Я постучал ровно два раза, твёрдо, без подобострастия.
— Войдите, — донёсся из-за неё голос. Негромкий, и нарочито усталый.
Я вошёл и меня окутал многослойный запах табака, пыли старых фолиантов, лака для дерева, и под всем этим — тонкая, едва уловимая нотка чего-то прогорклого, затхлого. Запах застоя. Запах кабинета человека, который давно перестал расти и теперь только охраняет свою территорию.
Вячеслав Иванович сидел за огромным письменным столом, заваленным бумагами. Кем-кем, а вот сильно занятым он не выглядел. Лысая голова блестела в косом луче утреннего солнца, седая бородка была аккуратно подстрижена. Он не поднял на меня глаз, делая
Я закрыл дверь, сделал несколько шагов и остановился на почтительном, но не рабском, расстоянии от стола. Молчал. Игра в «кто кого» начиналась как обычно, с мелочей.
Он наконец отложил бумагу, медленно снял пенсне, протёр стекла платком. Поднял на меня глаза. Взгляд был тяжёлым, сытым, полным глухого недовольства — как у человека, которого оторвали от неторопливой трапезы.
— А, Алексей, — произнёс он без тени теплоты. — Что привело? Надеюсь, у тебя всё хорошо?
Я не стал оправдываться, не стал ничего объяснять. Я сказал ровно то, зачем пришёл, чётко и сухо, как отчёт:
— Мне требуется форма и принадлежности для института. Согласно договорённости отца. Список и смету я составил. — Я положил на край стола сложенный листок, не подходя ближе.
Он даже не взглянул на бумагу. Его губы растянулись в тонкую, недобрую улыбку.
— А, вспомнил, что не кузнецом приехал работать? — Он откинулся в кресле, сложив короткие пальцы на животе. — Что ж, признаю, твои «эксперименты» в Собачьем переулке были занятным зрелищем. Для местных оборванцев. Деньги, разумеется, есть. — Он сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом. — Раз уж твоя подработка в кузнице, как я слышал, не приносит ощутимого дохода… то, конечно же, я выделю необходимую сумму. Из своего кармана. Ради твоего светлого будущего.
Это была филигранная игла. Одновременно и укол в мое якобы «неудачное» предприятие, и напоминание о моей финансовой зависимости, и демонстрация показного, унизительного великодушия.
Раньше это могло задеть, сейчас — нет. Я видел картинку целиком: он пытается давить на рычаги, которые уже сломаны. Я позволил себе улыбнуться, но холодно, одними уголками губ.
— Есть доходы, нет доходов, это дело десятое, дядя, — произнёс я тихо, но достаточно твёрдо, разборчиво. — Я не прошу, если Вы об этом. Вы правы, есть договорённость. Есть счёт, который вы контролируете по поручению отца. — Я сделал микроскопическую паузу, давая этому утверждению повиснуть в воздухе. — Раз есть такое условие, то грех ему не следовать, не так ли, любезный дядя?
Я произнёс последние слова с абсолютно бесстрастной, почти механической вежливостью, но в них сквозила такая явная издёвка, что Вячеслав Иванович не дрогнул разве что бровью. Его сытое, самодовольное выражение на секунду сползло, обнажив под ним что-то другое — растерянную, злую беспомощность. Он понял. Понял, что все его уколы, его намёки, его попытки играть роль благодетеля-патрона, разбиваются о простую, неопровержимую бюрократическую реальность. Он не более чем временный управляющий моими деньгами, контролёр, а не источник милости.
Он больше не мог отказать, не нарушая прямого указания отца. И он это знал. А я знал, что он знает.
Он тяжело вздохнул, отведя взгляд к окну, будто ища там спасения от моего спокойного, но неотвратимого напора.
— Прекрасно, — пробормотал он, уже без прежней язвительности, голосом, внезапно ставшим усталым и старым. — Выделю, конечно. Приходи после обеда, или Фёкла передаст тебе деньги и твой… список. — Он махнул рукой, явно желая, чтобы я исчез. Его маленькая империя лицемерия дала трещину, и он это чувствовал.