Даниил Московский
Шрифт:
Тогда вмешался наконец ордынский гонец. Он вдруг завопил — резко, визгливо. Выхватил откуда-то серебряную дощечку пайцзы и высоко поднял над головой.
Все замерли, затаив дыхание.
Воюта Иванов отступил назад, будто собираясь спрятаться за спину татарина. Он уже отговорил своё. Теперь серебряной пайцзой заговорила Орда!
К татарскому гонцу осторожно приблизился толмач Артуй, впился глазами в письмена на пайцзе. Подвывая и закатывая от почтительности глаза, перевёл прочитанное:
«Силою вечного неба. Покровительством высокого могущества. Кто не будет относиться
Князь Даниил медленно поднялся, склонил голову перед грозной ханской волей, вчеканенной чужими письменами в серебро. С серебряной пайцзой спорить не приходилось. И за меньшую вину ордынцы обдирали кожу с князей и бросали тело на съедение диким зверям. Оставалось только повиноваться...
Татарин повернулся на пятках и мягко, по-звериному, скользнул к двери. Следом вывалились за порог его воины: кучкой, как стояли до этого. Перед москвичами остался только посол великого князя Андрея.
— Что прикажешь передать господину моему?
И Даниил ответил:
— Передай, что приеду...
3
Облачка пыли, как гонимая суховеем степная трава перекати-поля, побежали над дорогами. Спешили гонцы из Москвы в Тверь, из Твери в Переяславль, из Переяславля в Москву, и снова из Москвы в Тверь, невидимыми нитями связывая князей-союзников.
Накануне дня Аграфены-купальницы [34] , когда добрые христиане парятся в банях и с песнями окунаются в летние воды, московские и тверские дружины сошлись возле Переяславля, простояли ночь в поле за рекой Трубеж и пошли дальше, присоединив к себе переяславскую конницу.
34
23 июня.
Конное войско князей двигалось походным строем. Посередине, в большом полку — Михаил Тверской, в полку правой руки — Даниил Московский, в полку левой руки — Иван Переяславский. И не понять было, на мирные переговоры следуют князья или на битву — такой многочисленной была рать и так оберегали её со всех сторон крепкие сторожевые заставы.
Ещё одна рать — пешая, судовая — побежала к городу Владимиру по Клязьме. Задумана была эта рать как потаённая, на крайний случай. Ладьи плыли ночами, а днём прятались в безлюдных местах, в заводях и в устьях малых речек.
Даниил Московский, Михаил Тверской и Иван Переяславский приехали к Владимиру позднее остальных князей. Почти всё просторное Раменское поле было уже занято воинскими станами.
На левом краю поля, примыкавшем к речке Лыбедь, разместились удельные князья. Их разноцветные шатры стояли как будто бы кучно, но если приглядеться — каждый наособицу, каждый в кольце обозных телег, каждый под своим княжеским стягом, вокруг каждого свои отдельные караулы.
Возле самой городской стены поставили свои богатые шатры Фёдор Ярославский и Константин Ростовский, даже местоположением своим являя тесную дружбу с великим князем Андреем. Их многолюдные станы как бы
А посередине поля, в удалении от тех и от других, притаился за чёрными юртами и густыми цепями лучников ордынский посол Олекса Неврюй.
Только правый край поля, между Волжскими воротами и пригородным Вознесенским монастырём, оставался свободным. Этот край упирался в обрывистый берег реки Клязьмы, и князь Даниил порадовался, что вовремя послал по реке судовую рать. Без ладей это место было опасным, отбежать некуда...
Князь Даниил поднялся на курган, насыпанный у речного берега в незапамятные времена вятичскими старейшинами, окинул взглядом поле.
«Будто на рать собрались князья, — подумал он. — Все пришли с большими полками, обгородили станы свои надолбами да рогатками...»
Но кто с кем будет на этом поле ратоборствовать?
Выходило, что все против всех. Желания собравшихся здесь князей были настолько противоположными, что ни о каком единении не могло быть и речи!
Великий князь Андрей Александрович мечтал подмять под себя западные города, поднявшиеся за последние годы: Тверь, Москву, Переяславль.
Московский, тверской и переяславский князья хотели оборониться от великого князя и обессилить его, лишить подлинной великокняжеской власти.
А остальные удельные князья не желали ни того, ни другого. Им одно было любо: чтобы оставили в покое их глухоманные удельные берлоги. Как это говаривал на людях Василий Константинович Галицкий и Дмитровский, старейший из удельных князей? «Противоборствовали раньше Андрей со старшим братом своим Дмитрием — хорошо. Противоборствует нынче Андрей с младшим братом своим Даниилом, с племянником Иваном да с тверским родичем своим Михаилом — тоже неплохо. И у Андрея руки связаны, и у тех сильных князей. Возблагодарим Бога, братия, за милость его! До скончания века было б так! Новизна пагубна, за старину держаться надобно. Аминь...»
Ни к великому князю не пристанут удельные князья, ни к соперникам его!
Значит?.. Значит, дело всё в ханском после Неврюе!
А ханский посол забился, как медведь в берлогу, в свой белый шатёр и молчал. Принимал от всех подарки и опять молчал. Но если хорошенько подумать, то и по молчанию посла можно догадаться, с чем он приехал на Русь...
«Войско сильное есть за Неврюем? — прикидывал Даниил. — Как видно, нет сильного войска. В юртах больше тысячи-двух воинов не спрячешь. Значит? Значит, посол не воевать приехал. А если не воевать? Если не воевать, то мирить князей. Значит, можно поторговаться, война послу Неврюю не нужна...»
Так думал князь Даниил или не совсем так, кто знает? Но Михаилу и Ивану он советовал держаться перед ханским послом уверенно:
— Андрей нас к суду перед ханским послом притянуть хочет, а мы ответно его неправды покажем! Ещё неизвестно, на чью пользу суд перед послом обернётся!
Шатёр посла Неврюя — просторный, выложенный пушистыми коврами — тоже был подобен ратному полю, на котором каждый из противников знал своё место.