Даниил Московский
Шрифт:
ГЛАВА 3
ОРДЫНСКИЙ ПОСОЛ
1
Подобного на Руси ещё не бывало, чтобы великий князь звал на совет меньшую братию свою, а те бы не ехали.
Не бывало, но в лето от сотворения мира шесть тысяч восемьсот четвёртое [27] вдруг случилось. Великий князь Андрей Александрович не сумел в назначенное время собрать княжеский
27
1296 год.
А поначалу всё казалось ему таким простым и легко достижимым!
Андрей вернулся из Орды обласканный, привёз ярлыки на спорные города, и дело оставалось за малым: объявить князьям непрекословную волю хана Тохты и спокойно властвовать над Русью!
Во все концы земли Русской разъехались гонцы великого князя: звать удельных владетелей в стольный Владимир, на новое строение мира. Но гонцы возвратились, не привезя желаемого согласия. Нельзя же было считать за согласие неопределённые обещания одних и почти неприкрытое противление других князей?!
Даже верные служебники Андрея — Фёдор Ростиславич Ярославский и Константин Борисович Ростовский — разочаровали. Оба благодарили за честь, оба сообщили, что готовы поспешить во Владимир, но с приездом медлили — ждали, пока соберутся меньшие князья, потому что им, владетелям древних великих городов, Приезжать раньше других будто бы зазорно.
А удельные князья, раньше послушные первому слову, будто сговорились: отвечали уклончиво, ссылались на трудности пути по весенней распутице, на неотложные заботы, как будто может быть что-либо неотложнее, чем княжеский съезд!
Подобные ответы, скользкие и призрачные, как весенний лёд, — сожмёшь в кулаке, и будто бы твёрдо, но через минуту протечёт водой между пальцами, и нет ничего! — привезли гонцы из Белоозера — от князей-соправителей и Фёдора и Романа Михайловичей, из Углича — от князя Александра Константиновича, из Стародуба — от Ивана Михайловича, из Галича — от Василия Константиновича, из Юрьева — от Ярослава Дмитриевича.
«Сговорились, что ли, князья? — терялся в догадках Андрей. — Но такого не может быть! Каждый удельный владетель живёт наособицу, к единению с другими не способен. Может, слабость почуяли в великом князе?»
Предполагать такое было неприятно.
Но не скрытое противодействие удельных князей тревожило Андрея. Знал, что переломить их можно. Мигом прибегут, если пригрозить ратью, потому что измельчали князья, пугливыми стали, слабосильными. И не явная вражда Даниила Московского и Ивана Переяславского была причиной тревоги. С этими двумя тоже было всё ясно: не посольскими речами собирался вразумлять их Андрей, а мечом. И будет так, будет, если соберутся за великим князем остальные князья!
Тревожило другое — Тверь.
Начал замечать Андрей, что тверской князь Михаил старается обособиться от него. А первая трещина в былой дружбе пролегла после недавней встречи в Ростове.
Собрались тогда по-родственному: почтить годовщину преставления тестя своего, старого ростовского князя Дмитрия Борисовича. Службу в соборе отстояли, за общий поминальный
— Переяславль — отчина Ивана! С Любечского съезда установлено, что каждый держит отчину свою! [28] Негоже, княже, рушить дедовские обычаи!
За малым дело не дошло до ссоры.
Андрей Александрович решил тогда не настаивать на своём: не время было спорить и не место. Он знал, что и другие удельные князья не одобряют его. Не Ивана, конечно, жалеют, а о своих княжествах заботятся. «Начнёт, дескать, великий князь с Переяславля, а каким городом кончит?»
28
Съезд русских князей в Любече на Днепре в 1097 году провозгласил принцип наследования князьями владений своих отцов: «Каждо бо держит отчину свою».
Тогда-то и решил Андрей обойтись без княжеского одобрения, отобрать у Ивана переяславский удел волей и ярлыком хана Тохты. Задумал и преуспел в задуманном: вот он, ханский ярлык на Переяславль, в его руках!
Но Михаил, видно, догадывался о хлопотах великого князя в Орде. Начал тайно сноситься с Москвой, с новгородскими посадниками. Делал это осторожно, ещё сохраняя видимость дружбы с Андреем.
Совсем недавно тайное стало явным, но не по вине Михаила. Верный человек привёз Андрею список с грамоты Михаила новгородскому архиепископу Клименту. Цены не было той грамоте! Напоминал в ней Михаил о взаимных обязательствах:
«...то тебе, отче, позедаю: с братом своим со старейшим Даниилом заодин и с Иваном, а дети твои, посадник и тысяцкий и весь Господин Великий Новгород на том крест целовали. А будет тягота мне от Андрея или от татарина, или от иного кого, вам быти со мною, не отступаться от меня ни в которое время. Пришла пора, отче, нашему крестоцелованию...»
Вот оно, оказывается, что! Тверь, Москва, Переяславль и Новгород против великого князя в одной рати!
Как тяжёлая каменная глыба, пущенная пороком, вломилась эта весть в благопристойную тишину великокняжеского дворца, переполошила советчиков Андрея, в клочья разорвала сети, которые он хитроумно плёл вокруг Переяславля. Да и только ли Переяславля? Речь шла о большем...
«Покарать, покарать неверную Тверь! — неистовствовал Андрей, всё ещё не смиряясь с тем, что его сокровенные замыслы разгаданы и разрушены. Недоумевал: почему так случилось? Задумано ведь было хорошо: взять Переяславль и тем самым врубиться, будто острой секирой, между Москвой и Тверью. Тогда оба опасных соперника, Михаил Тверской и Даниил Московский, были бы в моих руках...»
Но покарать Тверь, которую поддерживали другие города, можно было только силой оружия, а силы-то у Андрея было недостаточно. И Андрей решился на злодейское дело, от которого ещё недавно сам громогласно отрекался: он послал боярина своего Акинфа Семёновича в Орду за новой татарской ратью.