Даниэль Деронда
Шрифт:
– Рекс пишет, что семейные неприятности заставили его повзрослеть и стать мужчиной; он решил работать как можно упорнее, чтобы получить ученую степень, взять учеников, заняться образованием одного из братьев и добиться всевозможных успехов. Письмо полно шуток – это так на него похоже. Вот например: «Пусть мама припомнит, как дала объявление, что ищет доброго трудолюбивого сына, в то время когда я хотел эмигрировать; теперь я предлагаю на это место себя». С того дня, когда Рекс родился, я ни разу не видела мужа таким растроганным. Да, мальчик помог нам пережить потерю состояния.
Гвендолин отнеслась к известию дружелюбно, улыбнулась Анне и даже фамильярно ущипнула кузину за подбородок, словно говоря: «Ну, теперь-то с тобой все в порядке, правда?» Вообще мисс Харлет не отличалась беспричинной грубостью и не находила эгоистичного удовольствия в оскорблении мужчин, а всего лишь терпеть не могла, когда другие причиняли ей несчастья.
Однако,
Несмотря на смелость, Гвендолин не имела ничего общего с авантюризмом и всегда желала лишь одного – чтобы ее принимали за чистокровную аристократку. И даже упустив удачу возле игорного стола, она считала, что никто не смеет смотреть на нее с иронией, как Деронда. Защита и ласка, постоянное внимание к чувствам и желаниям казались Гвендолин такими же необходимыми сторонами жизни, как еда и одежда, поэтому неудивительно, что даже без предупреждения Клезмера епископская тюрьма выглядела менее отталкивающей, чем призрачная свобода театра. Сопротивление тяжкой участи, выпавшей именно на ее долю, с каждым часом не ослабевало, а, наоборот, укреплялось. Гвендолин подумала, что все вокруг переносили семейные неприятности легче, чем она, – даже бедная мама, не привыкшая или давно отвыкшая радоваться. После всего, что случилось, глупо было надеяться на лучшее будущее. По-видимому, ее таланты никогда не будут признаны выдающимися, а горький опыт недавнего прошлого показал, что напрасно мечтать о несбыточном. Это только в романах даже внешне заурядные гувернантки оказываются в центре внимания и удачно выходят замуж. Она ощущала глубочайшее отвращение к миру и не видела убедительного стимула продолжать жить. Можно было взглянуть на испытания как на Божье наказание, однако все разговоры о бедах, смирении и прочих высоких материях Гвендолин считала пустой болтовней, а во всех своих несчастьях винила других людей. Что же касается радости труда и осознания исполненного долга, интереса к новым жизненным открытиям и высокого призвания педагога – все эти понятия, даже изложенные самым красноречивым оратором, оставались для нее не более чем слабо понятыми теоретическими фразами. Гвендолин точно знала одну-единственную, не подлежащую сомнению истину: стать гувернанткой – «принять ситуацию» – для молодой леди означало потерпеть поражение в жизни и смириться в лучшем случае с сочувственным покровительством. Бедняжка никогда не представляла счастья без личного превосходства и блеска. Как только забрезжила опасность потерять эти необходимые преимущества, жизнь показалась ей ненужной, и в этом Гвендолин Харлет ничем не отличалась от нас, зачастую враждебно воспринимающих окружающую действительность, если дело касается лично нас, и равнодушных к тому, что другие люди сочли бы более важным. Поэтому вступившая в лабиринт жизни без карты и путеводной нити молодая особа была достойна глубокого сожаления – тем более если неверие в себя и в свою счастливую судьбу пришло к ней неожиданно, как бездна, разверзшаяся на дороге, по которой она шагала весело и беззаботно.
Несмотря на крепкое здоровье, борьба между внутренним «я» и внешними обстоятельствами подействовала на Гвендолин даже физически: впав в странное оцепенение, она ничем не могла себя занять; малейшее усилие над собой вызывало раздражение – даже есть было в тягость. Разговоры с окружающими на любую тему казались бессмысленными, так как не учитывали ее чувств и оттого сердили. Мысли о самоубийстве, к которым склонны разочарованные молодые люди, были ей не свойственны. Единственное, что занимало и раздражало Гвендолин, – это необходимость
Матушка наблюдала за дочерью с молчаливым страданием и обращалась со снисходительной нежностью.
Однажды, сидя в спальне с матерью, которая приводила в порядок ее одежду, Гвендолин внезапно встала и подошла к шкатулке с украшениями.
– Мама, – произнесла она, подняв крышку, – я совсем забыла об этих вещах. Почему же ты не напомнила? Позаботься о том, чтобы их продать. Ведь тебе не жалко с ними расстаться, тем более что давным-давно ты подарила их мне.
– Дорогая, я предпочла бы сохранить драгоценности для тебя, – отозвалась миссис Дэвилоу, испытав глубокое облегчение оттого, что Гвендолин хоть о чем-то заговорила. Обычные отношения между ними изменились: теперь мать старалась подбодрить дочь. – А зачем ты положила сюда этот носовой платок?
Это был тот самый платок с оторванным уголком, который Гвендолин бросила в шкатулку вместе с бирюзовым ожерельем.
– Я торопилась и, видимо, случайно сунула его сюда, – ответила Гвендолин, спрятав платок в карман. – Не продавай это ожерелье, мама, – добавила она, внезапно испытав новое чувство, прежде казавшееся оскорбительным.
– Нет-нет, дорогая. Оно сделано из цепочки твоего дорогого отца. Да и все остальное не хочется продавать. Ни одна из этих безделушек не стоит больших денег. Все лучшие украшения давно утеряны. – Вспомнив о втором муже, который продал большую часть ее драгоценностей, миссис Дэвилоу покраснела. – Оценивая предстоящие расходы, на эту шкатулку мы не рассчитывали, так что возьми ее с собой.
– Зачем они мне? – холодно возразила Гвендолин. – Гувернантки не носят украшений. Лучше купи мне серое шерстяное платье и соломенную шляпку, в каких ходят девочки из приюта тетушки.
– Милая, не надо так себя настраивать. Я не сомневаюсь, что твоя красота и элегантность очаруют Момпертов.
– Понятия не имею, какой Момперты захотят меня видеть. Достаточно и того, что придется выглядеть так, как им захочется, – горько ответила Гвендолин.
– Если вместо работы в доме епископа ты желаешь чего-то другого, то скажи, Гвендолин. Открой свое сердце. Я постараюсь выполнить любое твое желание, – умоляюще проговорила матушка. – Не прячь от меня сокровенные мысли. Позволь разделить твое горе.
– О, мама, мне нечего сказать. Все равно ничего лучше я сделать не сумею. Так что сочту за счастье, если Момперты возьмут меня на службу. Во всяком случае, я заработаю немного денег, а это главное, о чем надо думать. Целый год я не буду ни в чем нуждаться, так что ты получишь все восемьдесят фунтов. Не знаю, на сколько этого хватит, но тебе не придется до крови колоть бедные пальцы и портить зрение.
Произнося эти теплые слова, Гвендолин не приласкала мать, как обычно, и даже не взглянула на нее, нервно наматывая на пальцы бирюзовое ожерелье.
– Благослови тебя Господь за доброту, моя дорогая! – со слезами на глазах воскликнула миссис Дэвилоу. – Не отчаивайся. Ты так молода: впереди тебя может ожидать огромное счастье.
– Не вижу причин в это верить, – резко возразила Гвендолин.
Миссис Дэвилоу промолчала и уже в который раз спросила себя: «Что же произошло между дочерью и мистером Грандкортом?»
– Это ожерелье я оставлю себе, мама, – решила Гвендолин, откладывая украшение в сторону и закрывая шкатулку. – А все остальное продай, даже если не получишь крупной суммы. Спроси дядю, как это лучше сделать. Я все равно их носить не буду. Хочу постричься в монахини. Интересно, все ли несчастные послушницы чувствуют себя так же ужасно, как я?
– Не преувеличивай, дорогая.
– Разве кто-то может знать, что я преувеличиваю, если говорю о собственных переживаниях, а не о чужих?
Она достала из кармана платок с оторванным уголком и бережно завернула в него ожерелье. Миссис Дэвилоу наблюдала за действиями дочери с некоторым удивлением, однако тон Гвендолин не допускал расспросов.
Впрочем, и сама Гвендолин вряд ли смогла бы объяснить, почему внезапно решила сохранить ожерелье. В основе этого решения лежало суеверие, свойственное многим людям, несмотря на их ум и образование, а именно страх и надежда, которые зачастую оказываются сильнее любых доводов. Гвендолин не понимала, почему не захотела расстаться с ожерельем, как не понимала, почему иногда пугалась, оказавшись одна в поле. При воспоминании о Деронде она испытывала непонятные чувства: то ли уязвленную презрением гордость, то ли благоговейный страх и особое доверие. Нечто туманное и в то же время странное заставило ее поступить с ожерельем именно так. Иногда для объяснения наших бурных порывов необходимо принимать во внимание огромную, не нанесенную на карты страну нашего ума и сердца.