Дамаск
Шрифт:
– Как и Федерико, меня знают как человека с самыми буйными эротическими фантазиями, – не унимается режиссер.
Придя в себя и сообразив, что происходит, Хейзл понимает, что она в двух шагах от увольнения. Она спокойно отводит в сторону руку режиссера, презрительно удерживая его запястье между большим и указательным пальцами. Она уже видит себя со свежим номером «Таймс» на коленях, уткнувшуюся носом в раздел с предложениями о работе.
– Я могу дать вам доллары или франки, – продолжает старый развратник. – Что лучше?
Она отводит его руку и кладет ее к нему
– Дойчмарки? Йены?
Вот что происходит, когда сидишь и ждешь, когда начнется настоящая жизнь. То долгое время – тишина, а потом вдруг, как по мановению волшебной палочки, наваливается все сразу. Или все совсем не так? Все, хватит мечтать. Пора уже, наконец, прибрать судьбу к рукам! Нет. это звучит глупо. Как можно прибрать судьбу к рукам? Судьба, наверное, расхаживает с гордым видом, сама по себе (рост 7 футов 1 дюйм, вес 21 стоун), захочет – придет, не захочет – не придет. Только так и не иначе, поэтому уберите от меня, наконец, свои грязные руки.
1/11/93 понедельник 14:48
– Это что за суп?
– Куриный.
– Да? Ни за что бы не догадался.
Уильям поднес ко рту кружку с супом и понюхал содержимое.
– Кстати, у нас нет хлеба, – добавил он.
Грэйс предложила ему печенье без свечки, а Хейзл подумала, что вполне могла бы пойти сейчас за хлебом и больше не возвращаться никогда. Или, по крайней мере, пока не уедет настырный японец. Все уселись за стол в полной тишине, как за семейной трапезой. Перед каждым стояла чашка с супом из пакетика, все чашки одинаковые, из одного сервиза белого фаянса. Казалось, это никакие не чашки, а чистые листы бумаги, ждущие, пока кто-нибудь превратит их н письма.
– Я могу сходить за хлебом, – сказала Хейзл. – Давайте сходим за хлебом все вместе.
Улица показалась ей лучшей защитой от Генри, чем этот незнакомый дом с акрами пустынных комнат. Генри продолжал смотреть на нее так бесстыдно и несовременно, почти преступно. Конечно, это не преступление – просто сидеть и смотреть на женщину, но ведь он даже не ел и не пил ничего, просто сидел и сверлил ее взглядом, не моргая и лишь изредка улыбаясь. Он смотрел и смотрел на нее, и от его взгляда по телу под шерстяным платьем побежали мурашки.
Хейзл отодвинула стул от края стола, и, царапнув пол, он чудовищно скрипнул. Хорошо бы никто не услышал. До сих пор ей удавалось держать себя в руках, но сейчас в ней что-то оборвалось. Похоже, она такая же параноидальная шизофреничка, как и мать. Дожила. Вся ее жизнь до сих пор была прелюдией к этому ужасающему моменту. Генри украдет ее, изнасилует и убьет. Он вообще живет лишь для того, чтобы причинять ей боль, жизнь вдруг наполнилась страхом и тревогой, предсказания матери начали сбываться. Первый раз в жизни Хейзл не отказывается от права на страх.
– Он попросил меня выйти за него замуж, – произнесла Хейзл, и внимание сидящих за столом тут же переключилось на нее.
Генри достал из кармана и положил на стол пакетик с порошком.
Он дает ей последний шанс.
– Вы выйдете за меня замуж?
– Нет, не выйду.
Пришло время Спенсеру
– Мы предназначены друг для друга судьбой, – сказал Генри.
– А если я не соглашусь? Что, ты меня тогда застрелишь?
– У него же нет пистолета, – заметил Уильям. – Ведь правда?
– Естественно, нет, – с уверенностью сказал Спенсер, наконец, поднявшись со стула.
– Тогда кто кого убьет? – поинтересовалась Грэйс.
– Никто и никого, – уверил присутствующих Спенсер, делая вид, что совершенно спокоен. Он надеялся, что этим окажет успокаивающее действие на всех присутствующих. Голос рассудка устроил ему странное прослушивание, и Спенсер пока не знал, с чего начать выступление. – Никто никого не убивает, такое бывает только в кино или в Америке.
– И в Белфасте, – добавила Грэйс.
– Да.
– И еще, наверное, там, где наркоманы живут.
– Да, Грэйс.
– В любом случае, – сказала Хейзл, – я остаюсь со Спенсером.
Грэйс кормила Триггера печеньем, отламывая маленькие кусочки и бросая их в воду. Уильям сосредоточенно смотрел в свою тарелку, гоняя по ее поверхности пальцем шоколадные крошки: это Спенсер, а вот это – Хейзл.
Генри встал и, взяв пакетик с порошком, вытянул руку прямо перед собой, на уровне глаз. Глядя холодным, немигающим взглядом на пакетик с ядом, он произнес:
– Всем сидеть.
Лицо Спенсера отражалось в изогнутом стекле вазы для фруктов, где плавал Триггер. Вода то искажала, то распрямляла его отражение, а Спенсер так и не мог принять решение и начать действовать. Спасти ли Хейзл, женщину, которую он мечтал любить, полюбил, почти любил, любил ли он ее когда-нибудь? Он любит ее, он не любит ее. он любит не ее, он любит ее, но… Ошеломленный поведением безумного японца, который всерьез угрожал им всем каким-то целлофановым пакетиком, Спенсер не мог не надеяться, что нечто помешает осуществлению планов Генри Мицуи. Это будет самой лучшей развязкой. Итальянцы придут смотреть дом, или кто-нибудь еще заглянет на Хэллоуин с запоздавшим розыгрышем, например, парочка придурковатых подростков, которым родители запрещают выходить излома после 10 вечера. Потребуют открыть им дверь и сломают Генри Мицуи всю игру. Или, вполне возможно, Спенсер сам выкинет что-нибудь подобное.
– В этом пакетике – яд, – сказал Генри. – По-английски он называется «рицин», я сам приготовил его из касторовых семян.
– Мы знаем, что это такое и как его делать, – отреагировала Хейзл.
– А это сильный ял? – поинтересовалась Грэйс.
– Да, это очень сильнодействующий яд.
– Ты угрожаешь нам? – спросила Хейзл.
– А как мы узнаем, что это настоящий яд? – не унималась Грэйс. – Вдруг это подделка?