Дагги-тиц
Шрифт:
Гвидон снова достал из сумки металлический цилиндр (да, как граната или как банка из-под сгущенки). На донышке цилиндра была втулка с тонкой резьбой. Гвидон пальцем протер горловину снаряда, прикусил губу и стал медленно вкручивать банку. Инку прошило неожиданным ужасом. До сих пор снаряд был безвредным «поленом» и не вызывал боязни. Но если сейчас в банке что-то щелкнет, сработает раньше срока…
«Я ничего не почувствую», — постарался утешить он себя. И хотел закрыть глаза, но не смог.
Гвидон оглянулся на Инки. На лбу Гвидона
— Не бойся. Взрыватель никогда не сработает без сигнала моего мобильника. Такое устройство… ты лучше смотри и слушай, нет ли поблизости машин…
Инки знал, что обязан смотреть и слушать. Но не мог. Просто сидел, а в ушах звенело. И в глазах трепыхались от солнца желтые бабочки. К счастью, не появилось ни одной машины.
Гвидон взял снаряд с блестящим взрывателем на руки, как младенца. Встал на колени. И так, на коленях, двинулся к дороге. К торчащей из-под грунта кирпичной кладке (наверно, это были остатки каких-то старых подпорок). Оглянулся:
— Инки, помоги…
А что было помогать?
Инки мелко засуетился. Дело было даже не в облепившем его страхе, просто он не знал, что делать. Потом сообразил, взял в ладони заднюю часть снаряда, принял на себя часть груза (к мокрой коже прилипли чешуйки ржавчины). «Хоть бы скорее все это кончилось…»
Кончилось.
Они уложили снаряд в выемку за кирпичами, Гвидон присыпал ее землей и каменной крошкой. Закидал сухими стеблями. Шумно подышал. И вдруг улыбнулся — легко так, будто смастерил какое-то приспособление для спектакля: кошачью мяукалку или кудлатый хвост для пса Бурбона.
— Инки, пошли. Здесь нам больше делать нечего…
И, опять пригибаясь, они выбрались на болотистый брод.
…Обратный путь показался более коротким. И чем дальше уходил Инки от дороги, тем слабее делался страх. Совсем не прошел, но в нем появилась какая-то отстраненность. Снаряд был теперь далеко, и взорваться ему предстояло не сегодня. И… может быть, Гвидон еще передумает? Или случится что-нибудь такое, что изменит вообще все будущие события… Скорее всего, Инки просто устал бояться и мучиться. По крайней мере, когда вышли на Земляной Вал, в Инки уже не было прежней тоскливой дрожи.
На углу Нагорной и Летчиков они попрощались.
— До завтра… — полувопросительно сказал Гвидон.
— Ага… — кивнул Инки.
Гвидон холодными пальцами взял его ладонь. Проговорил мягко, даже ласково:
— Инки… мы ведь никому про это ни словечка. Да?
Инки глянул честно, ответил твердо:
— Конечно.
Взрыватель
Был уже вечер, но дома не оказалось ни матери, ни Егошина. Зато встретила Инки Маргарита Леонтьевна. Встала на пороге.
— Ангелы небесные! Что с тобой?
— Что? — буркнул Инки. Не любил он вмешательств егошинской сестры в свои личные дела.
— Что с твоими брюками!
— Ничего… Сам постираю…
Он
— Алька! Кис-кис…
Альмиранте был дома. И явился на зов друга (хозяином он Инки не считал: как и все настоящие коты, он был сам себе хозяин).
— Иди сюда, бродяга.
Алька устроился на Инкиной груди. Был он уже почти взрослый кот, увесистый. Потерся мордой об Инкину майку, заурчал.
— Вот такая у нас жизнь, — сказал ему Инки.
Алька считал, что жизнь совсем даже не плохая. В миске у порога лежала свежая рыбешка с базара, форточка для прогулок была открыта, Инки чесал его за ухом, а часы отмеряли привычный ритм: «Дагги-тиц… дагги-тиц…»
Инки глянул вверх. На леске никого не было. «Шастают где-то», — подумал он про Сима и Жельку. Впрочем, без досады. У них, у двоих, было, наверно, полно всяких своих забот и не всегда хватало времени для Инки. Появлялись только в какие-то особые моменты…
Сейчас тоже был особый момент. Но не такой, когда могли что-то посоветовать два маленьких канатоходца. Все решать мог только сам Инки.
Что решать?
Господи, что он мог решить, что сделать в этой сумятице событий, вопросов и тревог, навалившихся на него, будто каменный оползень?
Недавно еще казалось, что все просто. Страшно, но просто. Гвидон все решил и был прав своей беспощадной правотой. А Инки был друг Гвидона и должен был ему помочь. В этом тоже была суровая правильность. И безвыходность. А если безвыходность, то куда денешься? Оставалось только ждать. Когда все закончится…
Но Инки не мог просто ждать. Не мог убедить себя, что ничего от него не зависит. Он же был не в стороне. Он был внутри событий, как шестеренка в устройстве ходиков. Там от любого колесика, даже самого маленького, зависит работа механизма (движение времени!). «Дагги-тиц… Дагги-тиц…» — стучали ходики, и в этом нынешнем их стуке чудилась Инки непривычная напряженность. Натужность какая-то. Неохота двигать секунды и минуты. Потому что… они двигались к смерти.
Инки ни капельки не было жаль Молочного. Крохотную муху Дагги-Тиц он тогда, осенью, жалел до слез, а этого большого упитанного гада — ничуточки, хотя тот и был человеком (или человеком он не был?). Но Инки не хотел случая смерти вообще. Никакого. И уж тем более такого, с которым был как-то связан.
Да нет же, он не боялся за себя. И вообще больше думал не о себе, а о Гвидоне. Вернее, и о себе, и о нем. Как они будут после этого…
А сделать ничего было нельзя. Гвидон не откажется от того, что задумал, хоть бейся головой о бетон… Да и не станет Инки его упрашивать, не посмеет…