Д.Глуховский.Сумерки

Глуховский Дмитрий Алексеевич

Нужные мне два листа отсутствовали. Они были удалены из тома аккуратнейшим образом, одним идеально прямым разрезом. Тоненькие полоски бумаги – всё, что оставалось от страниц с двухсот семьдесят первой по двухсот семьдесят шестую – свидетельствовали о том, что речь идёт не о типографской ошибке, а о преднамеренном злодеянии.

Листы, извлечённые точно таким же образом из другой книги, лежали на столе прямо передо мной. Отрицать это было невозможно: могущие оказаться бесценными для меня сведения о пресловутом майянском оборотне были изъяты из случайно приобретённой мною книги той же рукой, что подкладывала мне для перевода новые главы дневника.

Были ли эти страницы вырезаны

из труда Ягониэля ещё до того, как он попал в мои руки? Или неизвестные оскопили книгу, когда она лежала, преданная мною, дожидаясь своей участи у мусоропровода? Более вероятно второе; иной смысл приобретала в этом случае и пропажа моих переводов первых глав.

На мгновение я ощутил себя крысой, запертой пытливым учёным в хитроумном лабиринте, оборудованном специальными устройствами, поднимающими и опускающими дверки, которые открывают новые ходы, ведущие на свободу или в западню, отсекают отходные пути, постоянно изменяют рисунок этого лабиринта, делая запоминание изначального маршрута делом заведомо обречённым.

Нет, я не сам бежал, зашоренно глядя только прямо перед собой, по его бесконечным дорожкам; кто-то направлял меня, отворяя и запирая дверки возможностей, подкладывая нужную информацию, убирая со сцены персонажей, чья роль уже отыграна, чтобы вновь оставить меня один на один с лабиринтом. Значит, выбора не было, была лишь его иллюзия? И каков был пункт назначения того единственного маршрута, который для меня прочертили?

Я вернулся к Ягониэлю. Увлечённый водоворотом своих - будем надеяться, шизофренических - открытий и догадок, я уже решил было, что, материализовавшись посреди изданного десятилетия назад научного труда, портрет Диего де Ланды станет с такой же непосредственностью блуждать по его страницам, возникая в той главе, на которую мне надлежало обратить особое внимание. Но нет – юкатанский епископ был, кажется, вполне доволен своим прежним расположением. Пассажи, посвященные человеку-ягуару, до похищения просто соседствовали с заметками о человеческих жертвоприношениях, будучи включены автором в раздел «Верования и обряды майя». Однако теперь мне уже сложно было судить, о чём именно предостерегал читателя епископ.

Хуже всего было, что я до сих пор не мог связать воедино всё отдельные события, из которых складывалась – одновременно сейчас и в шестнадцатом веке – эта странная и всё более мрачная история. Может быть, я и сам принял бы в ней более активное участие, будь правила известны мне заранее.

Пока же мне не оставалось ничего другого, как последовать совету Хуана Начи Кокома, и, преодолев искушение броситься назад, снова прибиться к арьергарду испанского отряда.

«Что через несколько сотен шагов от того места, где убежал от нас на свою погибель Франсиско Бальбона, увидели мы двух вытесанных из камня идолов невеликого размера – каждый из них едва доходил мне до пояса; однако же, вид у этих каменных карликов был пресвирепый, глаза круглые и выпученные, а рты полны громадных клыков. Что Фелипе Альварес, не доходя ещё и двадцати шагов до них, и смотря не самих божков, а высоко над ними, пришёл в такой ужас, что потерял дар речи и обмочился.

Что ударами и пинками Васко де Агилар провёл его мимо тех идолов, преодолев самое отчаянное его сопротивление. И что, не взирая на ласковое обхождение и ангельскую кротость, с которою обращался с несчастным взявший над ним опеку брат Хоакин, оный Фелипе Альварес более уже в себя не пришёл. Что из звуков он издавал лишь мычание, с губ же его постоянно стекала слюна, а глаза были широко раскрыты и обращены в пустоту.

Что следующей ночью на привале Фелипе Альварес был убит ударом кинжала в сердце. И что совершившего

это злодеяние установить не удалось; никто этого и не желал, так как своим непрестанным мычанием несчастный внушал всем такую тоску и страх, что и я, и прочие были в душе благодарны его убийце.

Что проводник наш, Хуан Начи Коком, доверяя мне более прочих, сказал после этого, что среди нас есть человек, который знает о конечной цели нашего похода более его самого. Что этот-то человек и мог прикончить Фелипе Альвареса, поступая согласно тайным своим соображениям.

Что хотя тогда я не понял, о чём со мной говорит проводник, однако решил, улучив возможность, вновь попробовать дознаться о том, что известно об этой цели самому индейцу. Что на сей раз тот отпираться не стал, и только лишь удостоверившись, что другие нас не слышат, поведал мне преудивительную вещь.

Что, по его словам, недалеко от места под названием Калакмуль, куда, вероятно, и вёл сакб, располагался древний храм, содержавший небольшое хранилище самых сокровенных книг его предков. Что об этом храме живший с ними дед говорил, что в нём хранится также и некая рукопись, которую принято называть летописью грядущего, потому что век за веком она раскрывает будущее майя и всего мира, и предрекает его неизбежную кончину, называя с точностью день, в который небеса обрушатся на землю.

Что рукопись та описывает и знамения, по которым возможно будет определить приближающийся Апокалипсис, дабы дать посвящённым время возвестить предначертанное остальным майя, предоставив этому народу время для молитв и прочих необходимых приготовлений. Что это знание тайно, и тайна эта охраняется людьми, демонами и богами наравне. И что знание это проклято, как прокляты и все посвящённые в него.

Что, по словам проводника, сам он только потому слышал о нём, что мать его относилась к старинному роду, наиболее достойные сыны которого правили в древности всеми этими землями, и что царская кровь течёт и в его жилах. Рассказал он также, что в детстве в доме их жил некий старик, которого он тогда почитал за своего деда, и что этот старик не работал и ничего не делал в доме, а только играл с мальчиком и рассказывал ему сказки, требуя, чтобы тот их запоминал. И что в один день старик ушёл за порог и более никогда не возвращался.

Что многие небылицы его Хуан Начи Коком сумел запомнить, в их числе и историю о храме в Калакмуле. И что о смысле этих сказаний и об их значении задумался он и догадался лишь десятилетия спустя.

Что когда я спросил его, отчего он не желал говорить мне об этом ранее и стал говорить теперь, ответил мне Хуан Начи Коком, что время его истекает и скоро он отправится в подземный мир; я же, по его разумению, являлся тем человеком, которому ему надлежало передать это послание. Что о многом, выходя из Мани в поход, он ещё не знал сам, однако оно открылось ему в пути, через сны и видения. Что незримой рукой был ведом и я сам, оттого и защищал проводника от убийц и от гнева товарищей. Что послание то в один день станет мне известно, и что на меня будет возложена обязанность передать его далее».

L A R E V E L A C I O N

Должен признаться, я далеко не сразу сумел осознать весь смысл прочитанного, поистине вселенский масштаб описываемых в дневнике событий, и, в особенности, двигающих их тронутых тысячелетней ржавчиной древних механизмов.

Постепенно возводя шаткую башню своего понимания случившегося и продолжающего происходить со мной, я все ещё не был готов отвлечься от работы скромного каменщика, один из другим укладывающего кирпичики запретных знаний, чтобы, окинув уже взглядом архитектора всё здание целиком, увидеть в нём его будущие контуры.