Д.Глуховский.Сумерки
Шрифт:
Однако всё произошло совсем иначе, чем я предполагал. Когда я ещё стоял на четвереньках на полу, пытаясь нашарить в кромешной темноте невесть куда запропастившееся покрывало, в глубине комнаты мне послышался чей-то отчётливый вздох.
Окна оставались плотно зашторены, и из-за пасмурной погоды небо было совсем чёрным. Было, наверное, четыре или полпятого ночи – глухое время, когда последние гуляки уже вернулись по домам, а честные труженики досыпают в своих койках последние сладкие часы, фонари уже погашены, и улицы города пусты, как при чумном карантине. В комнате моей от этого царил полный мрак, который растворил в себе и очертания мебели, и чёрный прямоугольник прохода в коридор, и пол, и потолок со стенами. Поэтому разглядеть того или то, что находилось, если полагаться на слух, всего в нескольких шагах от меня,
При всей невероятности услышанного мной звука, мной овладела полная уверенность в том, что он мне не почудился. Я прижался спиной к кровати и, боясь быть застигнутым врасплох, выставил вперёд руки. Потом сглотнул и хриплым голосом (лишь бы он не сорвался в истерический визг!) спросил:
– Кто это?
Вспоминая это мгновение, я понимаю, что всерьёз рассчитывал услышать ответ. Вздох был настолько настоящим, что я даже не стал задаваться вопросом, как неведомый гость сумел проникнуть незамеченным в мою квартиру, а просто воспринял это как данность. Я так и сидел на полу, слепо поводя перед собой дрожащими от усталости и напряжения руками, сдерживая рвущееся из груди дыхание и напрасно вслушиваясь в тишину. Больше не раздалось ни единого шороха; но только проведя в такой нелепой позе ещё добрых десять минут, я смог убедить себя в том, что послышавшийся мне звук был, очевидно, отставшим кусочком сна. Это помогло мне набраться храбрости и, поднявшись наконец с пола, на ощупь найти кнопку настольной лампы. Вспыхнувший свет ещё раз доказал, что меня просто разыграло моё воображение. В комнате никого не было. Решительным броском я достиг настенного выключателя и на трясущихся ногах осмотрел всю квартиру, особенно внимательно изучив то место, откуда, как мне казалось, шёл звук.
Удостоверившись, что во всём доме, кроме меня, больше никого нет, я уселся на кухонном диване и достал из буфета хранившуюся там коробку с лекарствами. С торчащим из подмышки градусником я ворошил белые бумажные упаковки и тюбики с таблетками, пока не обнаружил быстрорастворимый аспирин и ещё что-то жаропонижающее. Столбик ртути вплотную подполз к отметке в сорок градусов и лишь там задержался; положение было серьёзным, так что на всякий случай я выпил и шипучий аспирин, и другую таблетку. Сырая вода из-под крана отдавала ржавчиной и хлоркой, но я глотал её так жадно, что не обращал внимания на тонкие струйки, стекавшие вниз по подбородку. Только утолив жажду и утираясь рукавом халата, я с улыбкой вспомнил кадры из какого-то виденного мною фильма, в котором скитающийся по пустыне странник так же яростно набрасывался на источник в случайно встретившемся оазисе. Что ж, этой ночью я тоже бродил по барханам...
Набрав про запас большую кружку воды и так и не погасив свет на кухне и в прихожей, я вернулся в постель. К утру температура немного спала, но ещё больше недели я не отваживался выходить на улицу дальше продуктового магазина под домом. Даже эта скромная экспедиция требовала от меня столько усилий, что всякие мысли о возвращении в переводческую контору немедленно вызывали слабость в коленях и лёгкую тошноту.
Хотя я говорил себе, что причиной обрушившейся на меня болезни была моя прогулка под дождём, тоненький голосок у меня внутри не прекращал твердить, что дело было совсем не в этом. Предположить, что меня подкосило известие о том, что продолжения дневника конкистадора я больше никогда не увижу, моему разуму было смешно, однако полностью отрицать это я бы не решился.
Если это и была простуда, то крайне необычная: ни кашля, ни насморка, ни других наиболее ожидаемых её симптомов я так и не дождался. Вместо этого каждый вечер меня продолжал мучить жар, а днём его сменяла противная слабость. Я бы, наверное, заподозрил неладное и обязательно обратился к врачу, но трудно дававшееся дыхание и свистящий хрип, с которым воздух выходил из моих лёгких, добавлял этой болезни сходства с бронхитом, которым я часто страдал в детстве. У кого нет постоянного места работы, тому нет нужды оправдываться перед нанимателем за отсутствие из-за недомоганий, а значит – не имеется и веской причины идти к врачу. Я решил положиться на свои собственные лекарские умения и способности и в течение недели с лишним методично переводил запасы аспирина и горчичников. Днём всё больше сидел на кухне, соорудив себе из нескольких пледов уютное гнездо и переставив чайник в пределы досягаемости.
Снова и снова обдумывая то, что со мной произошло в вечер, когда бюро переводов отказало мне в продолжении работы над дневником, я понимаю, что именно тогда начали проявляться странные явления, увлёкшие меня в последующие дни и недели. Поэтому я с такой подробностью рассказываю о вещах, казалось бы, бессмысленных и недостойных внимания, как мои сны или глупые страхи.
По здравом размышлении не могу сказать, что история с пропажей моего предшественника не произвела на меня никакого впечатления. В первый же вечер думать об этом у меня не было ни сил, ни желания. Известие о том, что мои приключения с дневником подошли к концу, до того опустошило меня и привело в такое отчаяние, что я, считавший себя человеком спокойным, рассудительным и даже где-то флегматичным, в итоге несколько часов прослонялся под дождём в типичнейшем нервном припадке.
Трудно объяснить, почему старое испанское повествование так околдовало меня; для этого пришлось бы слишком долго описывать мою прежнюю жизнь, скучную, одинокую, лишённую смысла и приключений. В тот момент, когда дневник конкистадора впервые попал мне в руки, я почувствовал, что случайно оказываюсь в эпицентре каких-то удивительных событий. Они явно не принадлежали к моему пыльному мирку, но тем решительнее я был намерен за них цепляться - ведь они могли позволить мне хотя бы ненадолго вырваться из рутины. Даже если бы автор дневника и не заманивал читателя обещаниями неких тайн, щедро рассыпанными среди строк его творения, я всё равно бы, наверное, с таким же рвением переводил его главу за главой, и с тем же нетерпением бегал, как мальчишка, в бюро за продолжением. Мысли же о том, что, расшифровывая его записи, я причащаюсь к этим тайнам и, может, переживаю самое увлекательное приключение, на которое я мог рассчитывать в своей унылой жизни, делали расставание с выполняемой работой совершенно невыносимым.
Когда чёртов испанист исчез, а сотрудник конторы в полной уверенности, что вся эта история связана с моей книгой, чуть ли не в истерике отправил меня вон, я ещё долго обдумывал случившееся. Сначала мне казалось, что напугать и заставить меня отказаться от перевода дневника клерку не удалось. Если все эти события действительно были связаны с книгой, это только придавало ей – а значит, и всему, что со мной творилось – исключительности.
Однако не всё было так просто. Я мог сколько угодно играть в отважного маленького исследователя, но слуховые галлюцинации никогда прежде не ввергали меня в такое жалкое состояние, как в ту ночь, когда мне почудилось чьё-то присутствие в моей комнате. Какая-то часть меня уже поверила клерку, и отныне я был готов к любым опасностям. Но всё же заставить меня отказаться от продолжения работы эти страхи не могли. Риск только подчёркивал важность и серьёзность происходящего.
Ставки повышались.
Беда была в другом: оставшись безо всяких следов своего заказчика, я терял надежду на то, что смогу ещё когда-либо увидеть продолжение.
В жизни я часто использую одну небольшую хитрость: если мне приходится чего-то сильно хотеть и ожидать, я заранее говорю себе, что ничего у меня не выйдет и все мои чаяния, как обычно, завершатся полным крахом. С одной стороны, это позволяет мне заранее приучить себя к мысли о невозможности воплощения этого желания и при помощи такой прививки смягчить разочарование, если события действительно станут развиваться неблагоприятно. С другой, настраиваясь на неудачу, я как будто пытаюсь заговорить себя от неё; получается своеобразный сглаз наоборот. Так решил поступить и на сей раз.
Убеждая себя в том, что книги мне больше не увидеть, я находил даже некоторую пользу в своей болезни. Слабость тела не позволяла мне уступать слабости душевной и бесконечно возвращаться в бюро, веря, что вопреки всему в один прекрасный день следующая глава всё же окажется там.
* * *
Однако расстаться с Юкатаном, признаться, было не так уж легко, и сделать это сразу казалось мне делом совсем невозможным. Я старался постепенно снизить дозу, потягивая на кухне чай с вишнёвым вареньем и штудируя обе купленные книги в поисках ответа на интриговавший меня вопрос об аутодафе.