Цыганская невеста
Шрифт:
— А черви в голове? Если бы он забил обеих до смерти, я бы поверила, но чтобы вот так, в такой жестокой форме… Не могу даже представить.
— Никто не хочет верить, что отец способен на такое, но это случается, — изрек Ордуньо. Многозначительно, будто сообщая собственную семейную тайну.
Но в душу ему никто не полез, было не до того. Все нервничали, получив доказательство, которое позволяло арестовать Мойсеса. Наконец все посмотрели на инспектора Бланко: она единственная до сих пор не произнесла ни слова, но именно ей предстояло подвести итог и определить их дальнейшие действия.
— Мы его задерживаем? — спросила Ческа, всегда готовая к бою.
Элена не
Часть третья. Огромный, огромный, огромный
Я ненавижу тебя так же сильно,
как и люблю, и поэтому ты для меня
огромный, огромный, огромный,
такой же огромный, как и моя любовь [11] .
11
Из песни Grande grande grande (1972), ставшей главным хитом Мины.
Воды в кране не было.
А мальчику хотелось пить.
Он осмотрел ящики и нашел две банки консервов. Одна — мясо в соусе, другая — персики в сиропе, но консервного ножа не было. Можно попытаться открыть их лопатой. Он потрогал полотно: острое. Стиснув банку между коленями, он взялся за лопату обеими руками, упер в край банки и сильно нажал. Банка покатилась по полу. Он сделал еще несколько попыток, но без результата.
Попробовал зажать банку ступнями. Взял лопату за черенок и с силой стукнул по крышке несколько раз. Безрезультатно. Он ударил сильнее, банка выскользнула, а удар пришелся по раненой ноге. Мальчик взвыл от боли, захромал к двери, сел и заплакал.
Через некоторое время он снова взял банку и снова попытался ее открыть. Ничего не получилось. Она не открывалась. Он со злостью швырнул ее об пол. Консервная банка упала набок. Он попробовал открыть ее зубами. Ему стало больно, и он снова заплакал. Собака, словно насмехаясь над его усилиями, показывала ему язык, успевший сильно посинеть.
Он снова взял лопату, прижал острие к крышке банки и изо всех сил надавил. Из надреза вытекла капля сиропа. Мальчик жадно слизнул ее. Он перевернул банку и поднес ко рту. Оттуда упали еще две капли, и все. Он вставил острие лопаты в разрез и смог немного увеличить его. Он сосал из банки, как мог, точно пещерный человек, борющийся за свою жизнь. Потом вдавил крышку внутрь, чтобы можно было просунуть палец, захватил им крышку изнутри и потянул вверх. Он тут же порезал палец, но не придал этому значения: зато удалось немного приподнять крышку, и он смог выпить весь сироп, а затем вынуть и съесть персики один за другим.
После еды он немного отдохнул, сидя на полу и прислонившись спиной к стене. Рана на ноге снова кровоточила. Он по-прежнему был голоден, но возиться с банкой мяса у него не было сил. И все же через некоторое время голод заставил его это сделать. После нескольких попыток ему удалось ее открыть. Он запустил руку в банку, вытащил кусочки жирного мяса, похожего на потроха, и сунул в рот. За полминуты он съел все содержимое банки.
Ему
Его вырвало прямо на собаку. Он ушел в другой конец сарая и сел там. Его тошнило. Он лег. Постепенно, словно играя, он начал имитировать позу лежащей собаки. Скоро оба тела лежали в абсолютно одинаковой позе.
Словно продолжая игру, мальчик жалобно заскулил. Так подвывает раненый зверь.
Глава 35
Мебели в антикварном магазине Капи было столько, что она едва там помещалась. Какие-то предметы пришлось выставить на улицу Рибера-де-Куртидорес, и казалось, они сами вышли из магазина подышать свежим воздухом. Мойсес застал кузена за лакировкой шкафа. При виде его Капи прищелкнул языком.
— Кого я вижу, цыган!
Но не встал, чтобы поздороваться. Мойсес сглотнул, ему стало не по себе.
— Мы можем поговорить?
Капи положил кисть на стол и внимательно осмотрел шкаф — как на него лег лак. Он всегда так делал. И только после этого встал и обнял Мойсеса. Оба похлопали друг друга по спине. Потом Капи поцеловал его в щеку.
— Пойдем внутрь, цыган.
Мойсес последовал за ним в заднюю комнату. Та тоже была завалена мебелью и скобяными изделиями. Стульями, столами, креслами-качалками, картинами, подносами и подсвечниками.
— Ты читал газеты?
Капи кивнул:
— Да, мне принесли. Я знал, что ты придешь из-за этого.
— Они выпустят убийцу моей дочери.
— Ты слишком полагаешься на их справедливость, я всегда тебе это говорил.
Мойсес не хотел обсуждать эту тему. Он отдалился от родни, потому что не одобрял ее решений. Продажа антикварной мебели на Эль-Растро — это нормально, это достойный способ зарабатывать на жизнь. Но дела с кланом Глухого — это переход очень опасной черты. А Мойсес полагал, что цыгане должны скрупулезнее, чем все остальные, соблюдать закон, потому что только в этом случае смогут стать полноправной частью общества. Но Капи был суровым циником и верил в закон не больше, чем простая цыганка. Его не волновала интеграция, он смотрел на гаджо без интереса, а после четырех бутылочек вина — с презрением. И все же теперь он был нужен Мойсесу.
— Ты говорил мне это всегда, но я тебя не слушал.
Капи довольно кивнул. Он достал пачку «Дукадос» и закурил. Поставил латунную пепельницу на стул. Предложил сигарету Мойсесу, тот жестом отказался.
— Как Соня?
— Плохо.
— Ей всегда плохо, как я погляжу.
— Убили ее дочь, Капи, как ей может быть?
Капи так и не смог принять того, что родич связался с нецыганкой. Он даже не пошел на свадьбу. Отношения так испортились, что двоюродные братья не общались двадцать лет. Но сблизились, когда развалился ивент-бизнес. Мойсесу было очень трудно заставить себя обратиться к Капи. Он явился, как побитый пес, сломленный трагедией и почти разоренный. Но брат протянул ему руку и приобщил к своим темным делишкам. Мойсес узнал, что антиквариат поддельный, что в рамах картин Капи прячет наркотики. Все это происходило за спиной Сони, которая ни разу не спросила, откуда вдруг появились деньги. Может, оцепенела от горя, а может, ею руководил затаенный в глубине души здравый смысл. Она никогда не задавала вопросов, но Мойсес все равно ощущал себя предателем.