Цветы всегда молчат
Шрифт:
Мифэнви, испугавшаяся было, что слишком бурное проявление чувств со стороны Латои приведет к буре, взбодрилась. В ней вновь проснулась та озорная девчонка, которая три года назад встретилась лицом к лицу с угрюмым хозяином Глоум Хилла. Будь она нынешней, разве выдержала бы тогда? Прав был Колдер – цветы здесь вянут…
Да уж, этот замок умеет пить соки!
– Не злитесь, Колдер, и будьте вежливым с гостьей, – строго сказала она. – Тем более что Латоя вполне может занять мою комнату – мне настолько большая не нужна. Там есть ванная
Колдер недобро прищурился.
– Что ж, если вам плевать на свое здоровье, то я умываю руки, – спокойно сказал он, хотя в темных глазах его полыхала ярость. – Но попробуйте мне только кашлянуть – я выгоню вас прочь. И я не шучу. Приятного вам дня и разрешите откланяться.
С этими словами он крутнулся на месте, мазнув воздух полой черного сюртука, и удалился с оскорбленным видом. И тогда обе леди взялись за руки.
– Не бойся его, – миролюбиво произнесла Мифэнви, отказываясь от официального тона. – И можешь сколько угодно называть меня Мейв. Идем, я тебе все покажу.
Мифэнви жалела об одном: Латое не с чем сравнивать, а значит, она не увидит, как изменился Глоум-Хилл за прошедшие годы. Можно сказать, он стал живым памятником Полу… И те, кто свято исполнял этот долг памяти, не жалели усилий, чтобы столь любимая им обитель хорошела и процветала… И все-таки Мифэнви решила постараться обрисовать новой родственнице случившиеся изменения.
– Только представь, – начала она, взяв Латою под руку и увлекая по лестнице, – когда я приехала сюда с Полом, здесь кругом была пыль, словно никто не жил. И занавесок не было… И цветов…
– Неужели совсем ничего?! – ахнула Латоя.
– Совсем, – подтвердила Мифэнви, – только серые, небеленые стены и рояль. Рояль я запомнила хорошо. Он стоял в отдельной круглой комнате и был великолепен.
– Ты играешь? – Латоя едва не скакала от восторга.
– Раньше играла. Теперь нет. Что-то умерло во мне, когда погиб Пол. Знаешь, на самом деле я ненавижу цветы. Просто сажаю их… Наверное, для Колдера… И чтобы себе самой доказать, что у меня еще есть душа…
– Да, печально у вас тут. Что же вы так и сидите с книгами и разговорами? И балов не даете?
– Какие уж тут балы! У меня был такой нервный срыв, что я полтора года в постели провела. Совсем жить не хотелось. Если бы не Колдер…
Она вздохнула и затихла. К тому времени они достигли комнаты, и Мифэнви повела рукой:
– Располагайся.
– А ты?
– Переберусь в старую комнату Пола.
– И тебе не страшно? Вдруг он… ну… появится, – загробным голосом произнесла Латоя.
– Я не верю в призраков, – Мифэнви резко пресекла ее попытку удариться в мистику. – А потом, даже если он и появится передо мной, буду только рада: уже начинаю забывать его черты.
– Вот мрак-то!
– Что ты имеешь в виду?
– Да все ваше! Я хорошо помню Пола. Последний раз он был таким счастливым. Все о тебе рассказывал. И о Колди. Как будет вас знакомить. Мы тогда посмеялись вдоволь.
Мифэнви стиснула зубы и сжала кулаки: она не будет плакать перед этой розовой и беспечной девчонкой. Ни за что.
– Извини, тебе надо отдохнуть с дороги, – сказала леди Грэнвилл, отвернувшись. Чуть поклонилась и юркнула за дверь. Мчалась, не разбирая дороги, до самой комнаты Пола, а там рухнула на кровать и, вцепившись в покрывало, разревелась, как не ревела давно. Колотила, рвала волосы и выла, тоненько и протяжно, как раненая собачонка.
– Пол! Любимый! Почему ты?! Почему?
Тяжело хоронить себя заживо в двадцать лет.
Глава 2. Строки твоей истории…
Лондон, Хэмпстед, 1878 год
– Ах, как я несчастна! – протянула Джози Торндайк, заламывая руки и откидываясь в кресле.
Ричард Торндайк поправил очки, отложил газету и окинул свою супругу насмешливым взглядом.
– Ангел мой, что-то у вас сегодня подозрительно хорошее настроение.
– Вы находите? – она продолжила буравить взглядом потолок, украшенный нарядными фресками с идиллическими сценками из жизни пастушков.
– Разумеется. Вы не зовете меня чудовищем. Не закатываете сцен. Не грозитесь свести счеты с жизнью. Вот я и раздумываю, что же такое с вами произошло?
– Должно быть, от постоянного нервного напряжения у меня развилась ипохондрия, – бесцветным голосом предположила Джози и для убедительности прокашлялась.
– Ах, вон оно что, – с притворной озабоченностью произнес Ричард. – А я-то все думаю, отчего у вас такой прелестный цвет лица. А это, оказывается, ипохондрия. В следующий раз нужно будет сказать Вардису, пусть внесет в список симптомов.
– Я бы не стала на вашем месте смеяться, – надула губки Джози, а губки у нее, надо признать, были пресоблазнительные. – Клодин мне, между прочим, сказала, а ей сказали на рынке, что в Лондоне сейчас свирепствует страшнейшая инфлюэнца. Кто заражается ею – непременно умирает. И я чувствую, что тоже больна и скоро умру. Поэтому я и говорю, что несчастна. Ведь я еще так молода, чтобы умирать.
– О да, это была бы невосполнимая потеря!
– Жестокий и бессердечный! Вы должны рыдать и молить Бога, чтобы он забрал вашу жизнь вместо моей!
Она надулась еще больше, а в глазах заблестели слезы. Ричард опустил голову и прикрыл лицо ладонью, чтобы юная супруга не заметила его улыбки.
– Неужели вам вправду не жалко меня? Ни чуть-чуть? Ах, как же я несчастна!
Ричард подавил улыбку, подошел сзади к креслу жены, бесцеремонно подхватив ее под мышки, вытащил из уютного кокона одеял и поставил на пол. Несмотря на обеденный час на ней все еще была тонкая сорочка и легкомысленный пеньюар. Длинные темно-русые волосы в беспорядке рассыпались по хрупким плечам.