Цветы шиповника
Шрифт:
Антонио убежденный холостяк и мизантроп, хотя наши медсестры считают его обаятельным и всячески пытаются познакомиться поближе.
– Что я, больной, что ли? Еще бабу на шею вешать. Оно мне надо? – всякий раз отвечает он, едва на горизонте появляется мало-мальски симпатичная девчонка, оказывающая Антону знаки внимания.
– Будет тебе обед готовить и за порядком следить.
– Уж она-то проследит. Первым делом выкинет все мои танки и водрузит на полках свой хлам. В пору, когда я был молод и кудряв, привел я как-то подружку в дом. Она мне такой порядок навела, половины деталей недосчитался.
Я по-доброму посмеиваюсь над его манерой выражать мысли. Антону тридцать лет, и он мой лучший друг. Выглядеть старается лет на десять старше, отрастил огромную бородищу и демонстративно надевает пиджак на голое пузо. Мы пьем коньяк в его холостяцкой квартире и разглагольствуем о вечном.
– Сдается мне, практиканткам ты очень нравишься. Особенно той, голенастой. Неспроста она каждую минуту за советом бегает. Михаил то, Михаил се. Глазом не успеешь моргнуть, уведут и окольцуют.
– Что я, козел, чтобы уводиться?
– Это я так, предупреждаю на всякий случай. Сколько лучших из нас теряло мозги при виде смазливой мордашки.
– Ты о чем сейчас? – сухо спросил я, чувствуя, как у меня каменеет лицо. Больше года прошло, а до сих пор эту стерву забыть не могу. Элеонора! Моя боль, мой зубовный скрежет, мой ночной вой, мой парафренный бред. Я, как сопливый пацан, робел и терялся в ее присутствии.
У нее были длинные черные волосы и смуглая кожа, родимое пятно на предплечье, которое я с упоением целовал. Пахло от нее земляникой и утренней свежестью. Она была красива какой-то дикой, неземной красотой, которая сводила меня с ума.
Она курила тонкие сигареты и пила пина-коладу, забавно оттопырив мизинец. Она была дерзкая и насмешливая, она была со мной, потому что так захотела.
– Ни о чем. Размышления вслух. – Антон разлил коньяк по стаканам в виде футбольных мячей – подарок благодарного пациента – и подвинул ближе тарелку с сыром.
– За Михаила нам выпить пора, ура-ура-ура! – Он одним глотком осушил коньяк и принялся разглагольствовать об особенностях бензобаков и прочих преимуществах легендарных танков. Но я почти ничего не слушал.
Я вспоминал Лену, или, как она предпочитала себя называть, Элеонору, снежинки на ее волосах, когда мы ловили машину; моя тогда находилась в ремонте. Она доверчиво прижималась ко мне и вслух мечтала о красивой жизни. Где-то далеко остался провинциальный городок, мать-алкоголичка и целая вереница кандидатов в отцы. Элеонора со смехом вспоминала, как наведывалась к подружкам, надеясь поесть досыта, и воровала одежду на рынке. А еще как наврала с три короба проводнице и зайцем ехала в Петербург, потому как на билет не хватало денег. Я готов был бросить весь мир к ее ногам, но мира оказалось мало.
Мы познакомились холодным сырым вечером, я пожалел девчонку в короткой юбке, замерзавшую на автобусной остановке, подвез до дома. Рассвет мы встретили вместе, а назавтра она переехала ко мне. Каждый день я благодарил Господа, что надоумил меня ехать другой дорогой, что Элеонора выбрала не бизнесмена, а меня – обычного врача.
Она любила провоцировать и смеялась, запрокинув голову, когда я сердился.
Больше
Я часто задерживался после работы, заходил в палаты к больным. Кому находил ободряющее слово, кому просто поправлял одеяло. В отделении меня любили, а сам я себя ненавидел.
Теперь вокруг меня толстенная непробиваемая стена, я никого не пущу к себе в душу. Я по-прежнему вежлив с людьми, но той холодной вежливостью, что не позволит собеседнику выбрать фамильярный тон и скатиться на панибратство. Я запретил себе любить. Еще одного раза я просто не выдержу.
Огромным усилием воли заставил себя улыбнуться.
– Мы увлеклись. Предлагаю тост за убежденных холостяков.
Бутылка пустела, Антонио рассказывал, как фотографировал форты в Кронштадте. «Элеонора! – стучало в мозгу. – За что, Элеонора? Я так любил тебя!»
Друг притащил планшет, дополняя рассказ красочными снимками. Я кивал, задавал наводящие вопросы и, наконец, поднялся.
– Извини, дружище, на смену завтра.
Такси подали в рекордно короткий срок, мы простились, и я шагнул в ночь. Морозный ветер растрепал волосы и остудил пылающее лицо. Я заставлял себя умножать в уме трехзначные числа и читать стихи, чтобы занять мозг и не возвращаться памятью к Элеоноре. Больше никакого аромата земляники, модных коктейлей и глупой женской болтовни.
«Эх вы, сани, а кони, а кони…»
Велика сила привычки. Несмотря на вчерашние возлияния, проснулась я за несколько минут до будильника и блаженно потянулась. Мы с Арсением вчера напились. Чудеса! Я так давно не пила алкоголь, что даже безобидное вино ударило в голову. Чем закончился вечер – не помню. Но то, что проснулась я в кровати, а не под столом, позволяет надеяться, что вечер прошел прилично. Бедный Арсюша, как же он на работу поедет? Так, рубашки я накануне выгладила. Сиреневую и белую в полоску – на выбор. Как он сядет за руль? А работать целый день как? Как я могла допустить, чтобы муж плохо себя чувствовал? Арсений тысячу раз прав, я эгоистка. Думаю только о себе.
Отлепиться бы от кровати и заварить кофе…
Маша не права, у меня самый внимательный муж на свете. Чудесный вечер, чудесные подарки. Надо же, он не забыл, какие цветы были на нашей свадьбе. Думала, он не обращает внимания на такие мелочи. А подвеска! Как у той героини из фильма, нет, намного лучше! Провела рукой по шее; я забыла снять ее перед сном. Как хорошо, что цепочка не порвалась. Арсений обиделся бы и решил, что я небрежно отношусь к его подаркам. Дорогой, любимый Арсюша! Как прекрасно, что ты у меня есть!