Цветы дальних мест
Шрифт:
Только подумал так — потом холодным облился. Но кружусь, кружусь и слышу: Янка. Поверишь, сразу понял, о ком речь, хоть и не знал, что ее так зовут. Одного в толк не возьму: кто говорит. И снова слышу: Янка. Перестал топтаться, стою, как осел, а подружка моя в бок кулаком: что стоишь, танцуй. И к самому уху: Янка, мол, передать велела, чтоб больше никуда не выходил. Я таращусь, она скалится: есть где ночевать-то? Есть, говорю, к тебе, к лярве, все одно не пойду. Последнее, конечно, про себя, и спрашиваю: а кто она, Янка? Да она ж тебя обслуживает. Вот оно: накормила, напоила, денег не хотела брать и теперь вот заботится. По человечеству это она так-то или здесь тоже подвох ищи? Ведь если из жалости, так она и на себя кой-чего берет. Хряк-то прознает и ее не пожалеет небось.
Вернулся я на место, хряк третий уж графин ополовинил. Хорошо, думаю, может, возьмет его. Вечер-то к концу подходит.
Свет в зале дежурный остался, официантки столы поубирали, мой тоже, но не Янка, а другая. Я уж прикидывал, не оставить ли мне ватничек в гардеробе, не сигануть из окошка в машину прямо, как из подсобки, вижу, мне знаки делают Я туда. Она уже в шубке, платком обвязалась до самых глаз, пышненькой кажется, но я-то знаю, какая она под шубкой вся худая, лопатки крылышками. Я худых-то не очень, но к ней жалость, что она не как все бабы, дунешь — сломится… Прошли через кухню, она откуда-то мой ватник достает Подала. Ой, думаю, умница… И через кладовку, задним ходом, черной лестницей — во двор. Снег метет Она кивает — так пошли. Впереди сараи какие-то, промеж ними чернота, чудо как можно смыться… Спасибо, говорю, теперь уж я сам. А она смотрит. На машине, говорю, я, машину бросить никак нельзя… Долго смотрела. Глаза блестят, темнеют под платком, личико в глубине белеет, красивая. Иди, говорю, деньги вот только возьми, спасибо тебе. Вижу — не может решиться. Руку из варежки выпростала, мою взяла, чую — страшно ей. Почекай, говорит, я с тобой. И так она это шепнула, что думаю: гадом буду, а уж ее тронуть не дам… Заходим за угол, выглядываем: мамочки родные. Возле ресторана толпа — человек двадцать парней. Горланят спьяну, а машина аккурат между ими и нами, посередочке. Пригнулся, вдоль стены прошел, перебежал, тихо в кабину залез, прислушался: поют. Помолился, как мамка в детстве учила, только б завелась. Крутнул ключ, сразу на газ и поехали! К ней, дверку отбросил, внутрь втянул на ходу — до того ничего не слышал, а как рванул, так разобрал — вой позади стоит В зеркальце вижу — метнулись человек десять догонять. Улюлюкают, по крыше несколько камешков достали, да только х'рен вам грызть — упустили! Теперь не догоните.
Напетляли мы по темным улочкам. Я ход не сбрасываю, а днем подтаивать стало, к ночи подморозило, раза два нас заносило, чуть в забор не въехали, еле вывернул… Она только ручкой показывает: сюда, теперь сюда, потом ладошку к груди прикладывает. Спасибо тебе, говорю, без тебя плохо было бы. Молчит. Так Янкой тебя звать? Кивает. А меня Николаем. Улыбается молча… Так и едем, а куда — неизвестно. Я поостыл, робеть при ней начал. Поглядываю на нее — очень уж хороша. Шубка, платочек, варежки, все чистенькое, и держит себя, и слова не по-нашему выговаривает. Как, с ней — не знаю. И снова все думаю: неужто ж это она все только за-ради меня? А что, спрашиваю, если б они узнали тебя? Насупилась. А этот, толстый, — кто он? И вдруг хоть и шепотом, но с силой: то ест, бормочет, доперо, пся крев. Песья кровь, значит, так понял. А если узнает?.. Не договорила ничего больше, оборвалась.
У длинного дома сказала остановить. Но из кабины не идет. Другой я б сразу намекнул, мол, сестричка, ночевать негде, а этой что скажешь? Вижу только, снова улыбается, как тогда, в первый раз, в ресторане. Минута проходит, две, сидим, я — дурак дураком себя чувствую. И со страха, не иначе, с обиды с какой-то, что ничего у меня с ней выйти не может, ткнул губами к ней в щеку. Думал — прянет, она же взглянула только и тихонько засмеялась, точно я ее обрадовал. Больше так не смеялась она, так не понарошку. Такой смех подделать нельзя, поэтому за такой смех все отдать можно. Пропасть совсем, потому бабы так редко смеются — вроде ничего не случилось особого, и вроде счастье на них какое обвалилось. Тихий смех, единственный… И говорит: идем.
В подъезде темно, лестница крутая, перила валятся, пыль, и сердце прыгает. Говорит шепотом:. здесь подожди. Я
Проснулся рано. Комната незнакомая, солнце в самое окно, все белеет: занавесочки, салфеточки — на зеркале, на столе, на тумбочке, коврик на стене с оленями, чисто, как в больнице. И никого. И досада взяла — ничего не помню. Как попал, как раздевался? И тут резануло — прыгнул к окну, так и откатило от сердца: прямо подо мной у окон стоит родная, солнышко припекает, по асфальту под колеса ручьи текут… Крепко, видно, нажрался, что ни вспомню — все лоскутьями: с летчиками «Катюшу» горланили, ее рука на плече, шалава лыбится, золотой зуб во рту кажет… Стою босиком, в одних трусах и майке, паршиво, на полу дорожка узорчатая, у двери половичок, мылом пахнет, а под зеркалом тапочки маленькие, как детские, и на каждом поверху котенок вышит. Тут меня и стукнуло, от котят от этих. Постой, постой, поглядел на кровать — две подушки примятые, а на одной несколько длинных волос, белых-белых. Да что ж это, заныло внутри, рядом с ней спал? А она-то где ж? И вспомнить не могу — было что промеж нами, не было. Вот сейчас все бы отдал, чтоб она в комнате была… На столе салфеткой что-то прикрыто: яйца вареные, сыр, банка с молоком, хлеб, а на табуретке рядом — все мое сложено, по шовчикам, как выставлено… Бывало, бывало, заночуешь так-то вот у хозяюшки, она и постирает, и завтрак тебе, а ты только и думаешь, как бы от ней скорее в машину прыгнуть да на волю, на свободную трассу, где сам себе хозяин… А тут: ноет нутро. Сам не пойму, что. со мной, а только жалко. И ее от котят от этих жалко, и себя от рубашки от своей сложенной…
— Так и не узнал, был с ней или нет?
— А как узнаешь? Я то утро совсем дурной был, ошалел просто. Нет, думаю, не уедешь так просто, шалишь — это я себе. И ей: да мне для тебя ничего не жалко, ладушка. И имя твержу: Янка… Оделся, в сапоги, в ватник, по лестнице бегом. Думаю: на базу заскочу, шланг поменяю — и к ней назад, должна ж она прийти из ресторана из своего. Я в ресторан не хотел к ней идти, вот ведь… По улицам рулил, на базу влетел — чуть ворота не вышиб, а там и груз мой пришел. Оформился, погрузился, шланг сменил, бутылку купил, конфет, заехал в какой-то двор, прямо в машине в костюм переоделся, в парикмахерскую хотел, да терпения не было. В машине кой-как побрился, одеколоном на морду плеснул, в голове все кусками вчерашнее: то пьянка с летунами, то лестница пыльная наверх, коридор темный, узелок у ней промеж лопатками, и тут же: стоит она перед столом, хряк, развалясь, водку ей заказывает, пся крев, а она кивает. И на меня не смотрит.
Каша в голове, туман с бодуна, дрожит все от водки, от нетерпения, кругом весна, солнце шпарит, и будто вина за мной какая. Петляю, кружу, раза два мимо нужной улицы промахивался, и все думаю — что ей скажу, если ждет меня, хоть записку бы оставил… Вот и дом ее, вот и окна на втором этаже. Занавески белые висят спокойненько, стекла поблескивают как ни в чем не бывало, форточка приоткрыта, все чужое, спокойное, я только вот лечу-падаю куда-то, пропадаю. Смотрю на эти занавески, нет, не дрогнули, никто не выглянул. Смотрел-смотрел, все дрожь унимая, посигналить хотел, но сдержался и погнал на трассу.
— Так и уехал? — спросил первый.
— Да. В Москве потом ночами не спал, от Лиды лицо прятал. Письма писал…
— Отвечала?
— Да как отошлешь, адреса-то не знал… Потом отошло, вон уж жизнь прожил, а такого вроде и не было больше. По трассе тогда гнал, зубы сжал, а по щекам — веришь, нет — слезы лились. И все себя уговаривал: да что, других девок мало, сколько еще будет — в каждой поездке… Но нет, такой не было, как она… Год прошел, я жене все рассказал, сам не знаю зачем.
— А она?