Цветы дальних мест
Шрифт:
— Да! — полезли оба в головы.
— Так ведь новых соберем? — предложил шофер.
— Этих жаль, — мрачно отвечал Миша.
— Да что ты, ей-богу! Хотя постой, уползти они далеко не могли, как думаешь?
— Могли.
— Не-е, давай осмотрим…
Шофер попятился, что-то металлически лязгнуло, он пошатнулся и, примерно матерясь, грохнул наземь. И вдруг заорал радостно:
— Бак! Ядрена вошь, это ж бак сковырнуло! Вона!
И верно, всякий теперь мог удостовериться, что грома никакого не было, грозы и не намечалось, а только душевой бак, побежденный безжалостным
— Упал все-таки, — приговаривал тот любовно, приобняв бак и похлопывая его по мятым бокам. — Я ж говорил!
Все столпились вокруг него. Вздыхали облегченно, подталкивая друг друга локтями.
— Я ж говорил, — все приговаривал шофер умиленно, — вон оно как.
— А Людка-то, Людка-то — так и поверила, а? — трясся от смеха Миша. — В примету поверила.
Кажется, даже Володя испытал облегчение, крутил головой и улыбался, распялив и без того широкое, от еды и водки обмякшее лицо.
А уж повариха была рада общей радости.
— Вот и хорошо, — повторяла, — вот и хорошо, что не на голову никому…
Зарницы меж тем полыхали.
И все вместе: неспокойствие неба, растревоженность пустыни, ветер, что наяривал с редкой силой, и красивое то обстоятельство, что ничего непредвиденного и загадочного не случилось, а просто-напросто рухнул душ и ни на кого не попал, и выпитое, конечно, — рождало в душах наших героев некий восторг, а в телах наших героев приятное возбуждение, какие при других обстоятельствах предшествовали бы решению станцевать или, на худой конец, спеть единым хором что-нибудь до слез родное, какие-нибудь такие слова, что поются всеми вместе теперь все реже и реже, но все же имеют еще силу выразить единство людей.
— Мишка, салют устроим! В честь именинницы, ага? — Устроим, Коля-Сережа, еще как устроим!
— Ракетницу тащи! Людка, слышь, в честь тебя по всем правилам сейчас салют развернем.
— Да что вы в самом деле, — будто смущалась Воскресенская, но и сама на ветру пьянела, волосы распустив по плечам.
— Давай ее сюда. Красную заряжай, потом синюю. Товарищ геолог, может, ты сигнал помнишь? Мол, так и так, поздравляем…
— Во, чумной, во, чумной! — прокричала тетя Маша.
— А ты, Федоровна, салюта и не видела никогда, а? А у нас в Москве, почитай, каждый день салюты!
— Ври, да не завирайся.
— Точно. Каждое воскресенье. Мишка, скажи!
— Точняк! То юбилей, то День милиции. Внимание!
Миша воздел руку с пистолетом к небу, упер локоть в ладонь другой.
— Осторожней! — успела крикнуть Воскресенская, когда вспыхнула с краю неба особенно яркая и длинная, как хвост воздушного змея, зарница.
Миша нажал курок, красная ракета, сыпя искры, шипя и разбрасывая по ветру горящие точки, ушла вверх, а все, не сговариваясь, завопили:
— Ура-а-а-а!
Оставив белый дымный хвост, ракета померла в вышине, кричать стало скучно, и шофер проорал:
— Синюю давай, синюю!
— А не может случиться, ч-что это воспримут к-как с-сигнал, — заикнувшись отчего-то раза в два больше, спросил Володя негромко.
— Я думаю… — хотела что-то резануть Воскресенская,
— Не бэ, погрузимся. Кому здесь быть, твой сигнал ожидать? Черепахам разве что? Ох, опять ты переживаешь много. Не бери в голову…
— Внимание! — заорал Миша истошней прежнего. Снова он прицелился куда-то в небеса, ногу отставил, как горнист, и бабахнул. В ответ гулко ухнул сверженный бак, зарницы замигали, пропел на лету что-то залихватское ветер, искры рассыпались широким шлейфом, ракета прочертила в небе большую синюю запятую.
— Ур-ра-а-а! — проорали теперь три мужские глотки.
— Ур-ра-а-а! — отозвалось где-то на холме.
— Ур-ра-а! — прошептало эхо в другой стороне.
И, словно в ответ на этот троекратный клич, в темноте кто-то тягуче и мутно завыл.
— Что это? — спросила Воскресенская с опаской. Прислушалась, но вой смолк. — Или мне послышалось? Ведь было что-то? А, мальчики?
— Да вроде, — неясно отозвался Миша, разочарованный временной оттяжкой очередного залпа.
— А может, и послышалось, — заметил шофер.
— Как же всем послышится-то, голова. — Голос тети Маши тоже волновался — в такт начальнице. — Я тоже слыхала. Ишак, кажись. А может, верблюд.
— А может, варан? — бойко осведомился шофер. — Может, это он так «ура» кричал? А, Федоровна?
Вой не повторялся.
Постояли секундочку молча, в ожидании, как вдруг Воскресенская подозрительно глянула во тьму, пригнувшись.
— Орехов, ты?
Парень не отвечал. Вгляделись и остальные: фигура парня действительно нарисовалась неподалеку, он стоял спиной ко всем молча и точно задумавшись.
— Эй, Вадик, это ты воешь-то? — спросил шофер.
И вновь ответа не было.
— Обиделся, — откомментировал Миша. — Ну и хрен с ним.
Тут спину парня передернуло, он скособочился, сгорбился, что-то клокочущее донеслось с его стороны — бульканье и хлипы.
— Не проблевался еще, — отметил шофер. — Мишка, заряжай. А ты два пальца в рот сунь, — посоветовал он парню, — полегчает.
— Ур-ра-а-а! — вновь раскатился по округе диковатый, не идущий к здешним молчаливым местам вопль. Ракета, на сей раз зеленая, мертвенным светом высветила стены кошары, кучку людей, оспинную пустую землю перед домом, зарницы откликнулись ленивее, зато вой не замедлил повториться — но только ближе, тягучей, громче, ясней и еще более противный, чем прежде. Что-то больное, надрывное слышалось в нем.
— Верблюд, — на этот раз уверенно сказала повариха. И добавила, будто другие не слышали или не знали, как этот звук назвать: — Воет!
— Может, заблудился? — предположил шофер.
— Как же он в пустыне заблудится-то? — возразила Воскресенская. — Больной, может?
— Или пить хочет? — вставил Володя без запинки, но уж вполне ни к селу, ни к городу.
— Сейчас мы ему поднесем.
Миша заржал. Но оборвался, потому что верблюд завыл снова — яро, неистово. Начинал он с какой-то низкой и обиженной ноты, как бы с мычания, потом взвывал и заканчивал высоким фальшивым голосом, словно кричал от боли или притворялся. Надрывный этот вопль в темноте раздирал душу.