Цветы дальних мест

Климонович Николай

— Разные бутылки, да? — кивнула Воскресенская.

— В том-то и дело, что нет. Не разные, а одинаковые — все пол-литровые, из-под пива или из-под водки. А потом столько набрал, что из них дом построил и веранду.

Миша закурил, затянулся и пустил дым так, чтобы сквозь него взглянуть на пламя в ближайшей лампе.

Все охнули. Парень молчал.

— Кажется, — сказал Володя, — такой случай был в Австралии.

— Опять он с Австралией! — Шофер тоже отвалился от тарелки и мял сейчас в стальных зубах еще не

прикуренную папиросу. — Дело не в том, пустую посуду везде собирают. Но дом-то дороже, чем если сдавать. Головастый мужик!

Вместо спичек он потянулся к бутылке, но Воскресенская помахала рукой.

— Да не спешите ж вы так, Николай Сергеевич.

— Я нет, я что…

Закурил и он.

— У нас, когда я еще в столовой работала, одна всякую-превсякую дрянь собирала. Увидит тряпочку — тряпочку домой несет, увидит веник — веник. Гвоздики, палочки — все несла к себе. Мы ее спрашиваем, бывало: зачем, Василис, тебе это все, на кой хрен? А она молчит. Одна жила, вроде как дурь у ней такая: все собирать. Потом померла.

— Календари собирают, монеты, — сообщил шофер тугим языком.

— Я в детстве — значки. Потом всю коллекцию Тате отдала. А сейчас не могу понять: какое в этом развлечение? Вот я знаю одну женщину, так она с сорок девятого года мыло коллекционирует. Вся комната в мыле: и на серванте, и в шкафу. Зачем?

— Я думаю, здесь общей идеологии н-нет. К-каждый по-своему к коллекционированию приходит. Это, может быть, и мода, а может быть, и страсть. М-может, и болезнь, к-ко-нечно. А коллекции бывают чудные. Ножички, замки, утюги, меню из ресторанов, импортные пачки из-под сигарет, фонарики, д-даже к-консервы…

— Да, работает фантазия у людей.

Послышались какие-то горловые бульканья, нечто похожее на икоту, — все повернулись к парню. Он залил уже в рот вторую рюмку, обвел глазами повернутые в его сторону лица и сказал очень внятно:

— А я озеро нашел!

И, тряхнув головой, снова икнул.

— Ах, это вы, Николай Сергеевич, ему наливали! Тоже мне штрафник. Что он несет? Да его стошнит сейчас на стол, вот что.

— Нет, не стошнит, — сказал парень. — Я выпил мало, я трезвый совсем. Озеро — во-от такое, спросите у нее.

Он ткнул пальцем в тети Машино плечо и ковырнул ногтем. Та дернулась и прянула в сторону:

— Но-но, ошалел? Ты смотри, гусь свинье не товарищ и брат.

— Чего вы в самом деле-то! Вы ж говорили, что на озере с зятем были. Сегодня мне говорили. Так вот, рядом оно. Километра три, ясно? Я нашел, — утвердил парень и похлопал себя ладонью по груди. — Что, не верите?

— Теперь я понимаю, за что тебя из института выперли. Боже, откуда на мою голову?..

— Я говорил, — вставил Миша.

— Вот что, поднимайся-ка и баиньки. Мальчики, ну-ка…

— Да никто меня не выгонял, ясно? — вдруг взвился парень, вскочил на ноги и за тесным столом, среди дыма и сумерек

оказался огромным, угрожающе машущим громадными руками, будто жонглирующим своими кистями так, чтобы они перепрыгивали одна через другую на потолке. — Никто не выгонял. Я сам ушел, понятно? И не смейте так говорить. Я озеро для вас искал. Там скважина, мне водовоз говорил. А он не приедет больше, а там вода! И она знает, и водовоз. А я нашел… Ни-никто меня не выгонял. Я специально ушел, чтобы поехать… И спать не хочу…

— Что он несет? Почему водовоз не приедет?

— В отпуск он пошел, видно, — процедила тетя Маша с опаской.

— А что ж вы молчали? Что ж мне не сказали? Нет, это не укладывается в голове. И мясо перевели…

Тут Миша выразительно глянул на ухмыляющегося Колю-Сережу.

— А сейчас вода кончится — что делать будем?

— Я озеро нашел. Большое. Там по колено, водовоз говорил. Там купаться даже можно. Буровики оставили. Воду искали и оставили…

— А в к-какой это с-стороне? — спросил Володя.

— Вот так.

— На север, з-значит?

— На с-север.

— Вот что я вам доложу, дорогие товарищи… — начала Воскресенская, при каждом слове легонько ударяя ребром ладони по столу.

— Простите, Люда, — перебил ее Володя. — Но мне к-кажется, это должно быть интересно. И местное население, и водовоз, и Вадим вот говорят об одном: рядом есть п-прес-ный источник. Мы должны с вами п-прислушаться…

— Бога, бога ради, Володенька, или, простите, товарищ Салтыков, — прислушивайтесь! Да только мне-то не надо…

Где-то, чуть не под самым окном, раздался вдруг отчетливый, громкий удар грома. Воскресенская оборвалась, выпрямилась, на лице ее показался испуг. Удар был раскатистый, металлически гулкий, словно кто-то ударил палкой по днищу железной бочки.

— В это время года… здесь не бывает гроз.

— А молнии не было видно, а? — встрепенулся Миша.

— Не, только гром, — прошептал и шофер пришибленно. — Я ж говорил вам — птица к грозе залетает.

— Верно, верно, верно, — зашептала Воскресенская, — я и забыла совсем. Птица…

— Должен пойти дождь, значит? П-посмотрите, Миша, идет дождь?

— Да нет!

— Выйди посмотри, — попросила Воскресенская неожиданно жалобно. — Выйди, Мишка.

— Я стою наверху, а оно внизу, — все рассказывал парень, которого окончательно развезло, — а оно внизу как будто блестит. Я спускаюсь — и руку туда, а там мокро, вода там. Я тогда как побежал обратно, сюда побежал…

На секунду все повернулись к парню, недоуменно вслушиваясь в его слова. То, о чем он бредил только что, было за начинающейся, пугающе неправдопободной здесь грозой начисто забыто. Он говорил, но никто не мог понять: о чем он? Но едва дошло до каждого, что никакого объяснения происходящему в словах парня нет, как все отвернулись с досадой.