Цветок Прерий
Шрифт:
Маккензи вспомнила о том, что шесть лет назад она тоже мечтала о свадебном веселье, и улыбка тут же слетела с ее лица. Эта перемена настроения не укрылась от Лу.
– Послушай, Маккензи, я не хочу, чтобы ты думала, что Эймос станет вмешиваться в наши дела на ранчо. Нет, я решила переписать ранчо на твое имя. Эймос – обеспеченный человек и сможет меня прокормить.
– Ну, что ты, Лу! Я ни о чем таком даже и не думала… Ты ведь начинала здесь вместе с моим отцом, – возразила Маккензи.
Лу на минуту нахмурилась, но ничто не могло омрачить ее радость.
– Фрэнк мечтал о том, что ранчо перейдет к тебе, а не ко мне. А сейчас перестань дуться и расстраиваться –
Лу выглядела такой довольной, что при всем желании Маккензи не смогла бы осудить ее, за один день Лу помолодела лет на десять. Эймос тоже был счастлив; он всегда был внимателен к Лу, но теперь, когда их будущее определилось, его глаза светились такой радостью, что Маккензи больно было на него смотреть. Она почти уже забыла, что такое любовь, и какие чудеса она способна творить.
Когда Маккензи легла в постель и стала вспоминать весь прошедший день, к стыду своему она поняла, что завидует мачехе. По сравнению с Лу, которая была на двадцать лет старше, Маккензи чувствовала себя высохшей старой девой, не способной ни на какие эмоции. Во сне она видела церемонию венчания, но невестой была не Лу, а она сама. Венчание, о котором она мечтала шесть лет назад. Затем ей приснилась та единственная ночь, которую она провела с Калифорнией Смитом, и Маккензи начала стонать и метаться во сне. Она видела, как неумело пыталась соблазнить его, как Кэл заботливо успокаивал все ее тревоги, как умело овладел ею. Она вновь испытала то блаженное чувство, которое охватило ее, когда их тела двигались в едином ритме; ощущала те же запахи, волнующие запахи, слышала свой собственный крик экстаза. Но на этом сон не закончился. Все еще пылая от страсти в объятиях Кэла, Маккензи случайно повернулась к окну – тьма начинала рассеиваться, близился рассвет. Она увидела столбы пыли, крутившейся в бешеном вихре, услышала конский топот и резкие воинственные крики индейцев. Дикари неслись прямо к дому, где она лежала вместе со своим любовником. Кэл посмотрел на нее и улыбнулся. Маккензи прижалась к нему всем телом, зная, что скоро потеряет его. В окне возникло темное усмехающееся лицо индейца, а потом все стекло залилось кровью.
Маккензи проснулась мокрая от пота, сердце выскакивало из груди, а по щекам текли слезы.
ГЛАВА IX
Маккензи не присутствовала на первом занятии Фрэнки с Кэлом, но второе никак не могла пропустить – слишком велик был восторг дочери, и Маккензи нужно было увидеть все собственными глазами.
Сразу после ужина Фрэнки побежала в конюшню и заставила Кэла закончить беседу с дикой кобылицей. Маккензи шла немного позади и со смешанными чувствами наблюдала, как дочь тащила Кэла за штанину.
– Что ты говорил ей? – спросила девочка у Кэла, ломая голову над странными словами, которые он говорил лошади таким ласковым голосом.
– Я рассказывал ей о том, какая она красавица, и какой великолепный ребенок скоро появится у нее.
– А почему эти слова были на каком-то непонятном языке?
– Лошади понимают язык апачей лучше, чем язык американцев.
– А-а, – Фрэнки приняла это утверждение на веру. – Я когда-нибудь смогу на ней покататься? Кэл улыбнулся ребенку.
– Когда-нибудь сможешь, но это будет не скоро. Тебе еще нужно подрасти, а ее надо хорошенько приручить.
– То ты же садишься на нее, – сказала девочка с вызовом.
– Я – другое дело. Ничего страшного не случится, если она сбросит меня, и я упаду на спину, а твою детскую спинку сломать гораздо легче.
Он нагнулся
– Ты уже нашел седло для той прекрасной гнедой лошади?
«Прекрасная гнедая лошадь» была в свое время любимой рабочей лошадью Фрэнка Батлера. Тогда, когда отец Маккензи еще был жив, у Бродяги уже были старые зубы, а последние два года она считалась «пенсионеркой» и с удовольствием оставалась на пастбище в то время, как ее более молодые подруги трудились изо дня в день с рассвета до заката. Однако она не имела ничего против того, чтобы Фрэнки порезвилась на ее спине. Сонная ожиревшая кобыла медленно брела по площадке, лениво передвигая ноги.
Маккензи прислонилась к забору и стала смотреть: Фрэнки восседала на широкой спине старой кобылы, словно маленький эльф. На ранчо не нашлось такого маленького седла, какое требовалось для коротких ножек Фрэнки, поэтому Кэлу пришлось учить девочку ездить без седла. «Если человек может ездить на лошади без седла, – хвасталась малышка вчера вечером, – то он сумеет ездить в любом седле. Именно так научился ездить верхом Калифорния!»
Поначалу Маккензи встревожилась; в конце концов, седло для того и предназначено, чтобы человек не упал с лошади, – так она всегда думала. Но ее маленькая дочь сидела без седла совершенно спокойно, хотя ее ножки почти полностью лежали на спине животного. Одной ручонкой она вцепилась в длинную черную гриву, а другой небрежно обхватила шею кобылы. Сразу было видно, что Фрэнки переживает самые счастливые минуты своей жизни.
– Мама! Смотри на меня! – девочка улыбалась во весь рот.
– Расслабь спину, Фрэнки, – велел Кэл, – приспособься к ритму движений лошади. В ее походке всегда есть ритм, как в песне, и ты должна уловить его.
Эти инструкции Кэла напомнили Маккензи те давние вечера, когда она сама неумело взбиралась на лошадь и болталась на ней, заваливаясь во все стороны одновременно. Она не была такой способной ученицей, как Фрэнки, потому что мысли ее были заняты вовсе не верховой ездой.
– Прижимай ноги к ее бокам, – учил малышку Кэл. – Я знаю, что тебе неудобно. Когда твои ноги подрастут, тебе будет легче, но научиться этому ты должна сейчас.
Фрэнки залилась смехом от восторга, когда кобыла перешла со старческого ковыляния на легкую трусцу. Кэл тоже улыбнулся, и морщинки вокруг его глаз стали глубже. Эти годы не прошли даром и для него – подумала Маккензи. Когда она впервые увидела Кэла, он был еще мальчишкой, обещающим стать здоровым, сильным мужчиной; теперь это «обещание» было полностью выполнено.
«Время не пощадило и меня», – подумала Маккензи. Только все перемены были к худшему. Женщина должна быть мягкой и хрупкой, а у Маккензи эти качества отсутствовали. Мягкое хрупкое существо не выжило бы в Аризоне. Здесь Маккензи научилась делать мужскую работу, стала независимой, предусмотрительной и здравомыслящей. Она уже не была той девочкой, которая добивалась желаемого любой ценой, не думая о последствиях. Она стала женщиной, боровшейся за то, что было ей дорого, и привыкла делать то, что нужно, а не то, что хочется.
Глядя на занятия Кэла с дочерью, Маккензи почувствовала, что у нее забилось сердце, как в былые времена. Она сознавала, что у нее больше ничего не может быть с этим человеком, но воспоминания об их страсти доставляли удовольствие. Осталась ли эта страсть лишь воспоминанием?
Маккензи помахала Фрэнки и пошла к дому. Спиной она чувствовала горящий взгляд Кэла. Вдруг Маккензи пронзила мысль: что если Кэл вернулся на «Лейзи Би» не для того, чтобы отдать долг чести Фрэнку Батлеру, а за ней?