Цунами
Шрифт:
Наградой ему, когда он закончил, были аплодисменты, которые в советские времена, помнилось Раду, назывались бурными. И еще все вокруг кричали: «Вау!»
— Вау! Вау! Вау! — кричала, отбивая себе ладоши, соседка Рада.
— Вау-вау! — снова пролаял Рад. — По-моему, это настоящая графомания. Не говоря о том, что наганов и колы во времена Пушкина еще не было.
— Ой, вы не понимаете! — продолжая отбивать себе ладоши, с огорчением повернулась к нему лицом прелестница. Оно у нее горело счастливым возбуждением. —
— По-моему, так за гранью, — сказал Рад. — Дереж это обэриутов, и ничего больше. Только бездарный.
— Кого же это из них? — провокационно спросила прелестница. В голосе ее прозвучала обида. Словно Рад покусился на что-то святое для нее.
— Олейникова, кого еще. Хотя, когда Хармс с Введенским писали стихами, у них получалось похоже.
Во взгляде, каким прелестница смотрела на него теперь, была недоуменная подозрительность.
— Откуда вы знаете про обэриутов? Вы же говорите, вы математик.
— Если я математик, я не должен знать обэриутов?
— Нет, ну так обычно бывает, — сказала прелестница, поглаживая себя по крылу носа. — Вот Серж, я уверена, и понятия не имеет об обэриутах.
— Не поручусь за него — имеет или не имеет. — Раду показалось, что эта ее манера трогать нос начинает его уже и раздражать. — А я рос в семье научных работников. Раз в полгода — поход в Третьяковку, раз в полгода — в Пушкинский. И раз в год — непременно в Консерваторию или зал Чайковского.
— Боже, как вас мучили! — воскликнула прелестница.
— Во всяком случае, таких «Александр Сергеичей» я могу сочинять не хуже.
— В самом деле? А вы попробуйте, — с коварством произнесла прелестница.
Отступать не хотелось.
— Прямо сейчас? — попытался Рад все же избежать исполнения своего обещания.
— А что же, — сказала прелестница. — Конечно. Рад сделал глоток мартини, отодвинул бокал и закрыл глаза. Ну, не подкачай, пришпорил он себя. Через полминуты он открыл глаза.
— Пожалуйста. Слушайте:
Александр Сергеич Пушкин Был известный либерал: Вместо хлеба ел он сушки, Но других не заставлял.
— Все? — вопросила прелестница, поглаживая нос, когда он остановился.
— Все!
— Ну, во-первых, всего одна строфа. Согласитесь, немного.
— А за какое время? — перебил ее Рад.
— И тем не менее. Во-вторых, вы использовали готовую форму. Пошли путем, который протоптан. Заменили «хулиган» на «либерал» — и все.
— Так я же сказал «таких „Александр Сергеичей“»! Сомнения, что подвергнется критике, у Рада не было, но он все же не ожидал, что реакция будет столь воинственно отрицательной. Словно он своим четырехстишием не просто покусился на что-то святое, а втоптал это святое в грязь.
— И вообще:
— Да при том же, при чем «наган» и «кока-кола». А смыслу, пожалуй, что больше: потому и либерал, что сам ел, а других не заставлял.
— Ни к селу ни к городу они, ваши сушки. — Прелестница так и подчеркнула голосом свое нежелание длить эту тему дальше. — Пропустила все из-за вас! — разворачиваясь на стуле в сторону наследника обэриутов, упрекнула она Рада — но уже без резкости и вмиг загораясь прежним счастливым возбуждением.
Наследник обэриутов, пока они обменивались мнением о его стихотворении, успел прочитать еще одно, встреченное с тем же восторгом, и теперь читал новое.
Рад крутанулся на стуле, слез с него, взял свой мартини и бесцельно двинулся по периметру гостиной, уходя от бара. Она была дура дурой, эта прелестница с выставленной наружу, такой соблазнительной грудью и очаровательной круглой задницей. Ее серьезность во взгляде, свидетельствующая о несомненном уме, была какой-то другой, не понятной ему серьезностью, ее ум был умом, совершенно неведомым ему. Она была глупа как пробка.
Его бывший сокурсник, Сергей в прошлой жизни, а ныне, стараниями Полины и ее окружения, Серж, возник возле Рада с улыбкой, напоминающей улыбку леонардодавинчевской Джоконды.
— Не скучаем?
Ну уж извини за этого наследника обэриутов, но я ни при чем, зачем-то Полине он нужен, говорила эта его леонардодавинчевская улыбка. Кстати, нечто напоминающее мужеподобную Мону Лизу, в лице его было.
— Я, знаешь, тоже тут сочинил стихотворение, — сказал Рад. — Послушай.
Он наклонился к уху хозяина дома и прочитал ему свое творение.
Его бывший сокурсник, начавший слушать с вежливым вниманием, когда Рад дочитал, запрыскал смехом и, сдерживаясь, чтоб не расхохотаться в голос, обнял Рада за плечи и ткнулся лбом ему в ключицу.
— Отлично! Отлично! — повторял он, давясь этим беззвучным смехом и катаясь лбом по плечу Рада. — Сам ел сушки, но других не заставлял? Отлично!
— А красавице вон не понравилось, — кивнул Рад на свою недавнюю соседку по барной стойке, когда бывший сокурсник перестал смеяться и оставил его плечи в покое.
— Джени-то? — проговорил, взглядывая в сторону бара, бывший сокурсник.
— Почему Джени? — не понял Рад. Галеристка явно была русская.
— Ну Женька она, Евгения, Женя, — сказал бывший сокурсник. — Значит, Джени. Как у тебя с ней? Я обратил внимание, она к тебе явно неровно дышит.
— Да нет, — сказал Рад, снова делая глоток из своего бокала. — Я уж мартини обойдусь. Ей джеймс бонды нравятся. Лоуренсы аравийские. В крайнем случае, штабс-капитаны рыбниковы. Говорила, есть у нее какой-то знакомый шпион.