Цунами
Шрифт:
— Нет, правда. — разочарованно протянула она.
— Да, в самом деле. Ошибочка, — поправился Рад. — Наверное, я все же из Интеллидженс-сервис. Лоуренс Аравийский.
Джеймса Бонда первой трети минувшего века прелестница тоже не знала.
— Вы шутите, — догадалась она. — Не хотите расшифровываться. Это правильно. Хотя я знаю одного вашей профессии — он так не конспирируется. Я даже имя его знаю.
— Это не настоящее имя, — с апломбом ответствовал Рад, поддерживая в глазах прелестницы свой неожиданный имидж агента спецслужб.
— Ничего
— Значит, и вся семья ненастоящая, — сказал Рад.
— Очень даже настоящая. — В голосе прелестницы прозвучал некий вызов. — Мой отец с его отцом уже четверть века дружат.
— А вы с моим коллегой вместе еще пекли куличи впесочнице.
— Нет, он меня старше. На десять лет. Ему, — прелестница, откинувшись на стуле вбок, посмотрела на Рада оценивающим взглядом. — Ему примерно, как вам. Просто наша семья дружна с его семьей.
Рада стал утомлять этот уклон в их разговоре. Какое ему было дело, кто там с кем дружит и сколько лет.
— И как, значит, его зовут, вашего Штирлица? — спросил он, однако, не видя способа закрыть тему.
— А вот не скажу! — дразняще ответила прелестница. — Вы не говорите, и я не скажу.
— Давайте еще мартини, — сказал Рад, беря со стойки перед собой бутылку и свинчивая с горлышка крышку. — Непонятно, как русский человек в годы тоталитаризма жил без этого вермута. Я думаю, советская власть рухнула из-за того, что в стране не было мартини.
— Ой, я знаю, кто хотел, тот пил и мартини, и виски, и джин — все. — Прелестница готовно пододвинула свой бокал к Раду. Впрочем, он был почти полон: пила-то она пила, но весьма с умом. — В «Березках» любые напитки были — только заработай туда сертификаты. Заработал — и никаких проблем.
Рад капнул в ее бокал, наполнил бокал себе.
— Проблема, насколько мне известно, состояла именно в том, чтобы заработать.
— Ой, не знаю, — сказала прелестница, забирая от Рада свой мартини. — Я помню, еще совсем маленькая была, у нас этого мартини всегда полный бар стоял.
— Мальчики-девочки, девочки-мальчики, господа! — закричала из противоположного конца гостиной, вскочив с ногами на черное кожаное кресло, Полина.
Она была вся обворожение: чудная, ладная фигурка, чистого рисунка ясное лицо с большими распахнутыми глазами, сияющая улыбка — тут Рад понимал своего бывшего сокурсника, — и так же, как обворожительна, она вся была одна фальшь: фальшивая радость, фальшивая улыбка, фальшивая искренность — тут Рад, глядя на нее, переставал понимать финансового директора крупной трейдинговой компании: неужели он ничего этого не замечал?
— Господа, господа! — В руках у Полины появились хрустальный бокал с ножом, и она позвенела ножом о бокал. — Как вы знаете, с нами сегодня известный художник и поэт, — она назвала имя, — яркий представитель постмодернистского искусства. Он только что вернулся с биеннале в Испании, где получил одну из престижнейших
— Приветствуем! Ура! Вау! — завопили вокруг — не очень, впрочем, азартно и даже, пожалуй, вяло.
— Еще, еще поприветствуем нашего прославленного мэтра! — потребовала Полина.
— Вау! — в голос заблажила прелестница рядом с Радом, заставив его вздрогнуть.
— Вау-вау, — передразнил он ее, сымитировав собачий лай.
— Нет, ну надо же быть вежливыми, поприветствовать человека, раз просят, — отозвалась прелестница.
— Пусть сначала заслужит наши приветствия, — сказал Рад.
— Он их уже давно заслужил, вы, видимо, просто не в курсе, — с извиняющей снисходительностью произнесла прелестница. — Он один из самых хорошо продаваемых на Западе наших абсурдистов.
— Мне удалось невероятное! — приседая на пружинящей подушке кресла и выстреливая себя вверх, возгласила Полина. — Обычно, как всем известно, — она снова назвала мэтра по имени, — он не читает в салонах своих стихов. Но у нас он согласился это сделать. Просим! — зааплодировав, посмотрела она вниз — на стоящего рядом с креслом наголо остриженного, щетинистобородого сумрачного субъекта в просторных холщовых штанах, похожих на докерские, и шерстяной сине-красно-желтой клетчатой рубашке навыпуск, какие были модны в начале 90-х.
До того, как она прокричала «Просим!», субъект стоял, потупленно глядя в пол, тут он медленным движением, исполненным сосредоточенного достоинства, поднял голову и своим сумрачным взглядом, в котором было то же сосредоточенное достоинство, обвел гостиную.
— Я почитаю, — подтвердил он. Рад непроизвольно фыркнул.
— Сейчас нам почитают, — сказал он.
— Ой, не мешайте! — попросила прелестница.
Она сидела на стуле, вся подавшись в сторону мэтра, готовая, казалось, стать одним большим ухом.
Субъект в докерских штанах сделал отсутствующее выражение лица.
— Стихотворение «Александр Сергеич Пушкин», — объявил он. —
Александр Сергеич Пушкин Был известный хулиган. Он носил с собою пушку — Агроменнейший наган. Он стрелял из этой пушки Галок, воробьев, ворон. А в лесу убил кукушку — Был стрелок отменный он. Был Дантес стрелок отменный. Для России — полный ноль: Не любил он кубок пенный — Отрицал он алкоголь. Александр Сергеич Пушкин, Увидавши, как Дантес Кока-колу пьет из кружки, Не сдержался: «Ну, балбес!» Засверкали револьверы, Разразился страшный гром — Были жуткие манеры В декабристском веке том. Александр Сергеич Пушкин С раной на снегу лежит. А Дантес зловредной мушкой Из России вон летит. Жалко Пушкина, ребята: Что стихи, что Натали! Русские, как поросята, Колу пьют из бутыли. Александр Сергеич Пушкин Не простил бы колы нам. Из носу пустил нам юшку, Дал наганом по рогам. Пусть собаки инострашки Пьют хоть колу, хоть глинтвейн. Нету лучше, нету краше, Чем российский наш портвейн.