Цунами (др. изд.)
Шрифт:
– Зачем же, если прислан встретить, – сердито спросил Киселев, – пушки наставлены прямо на посла?
Как любой на свете офицер или полковник, Эгава обернулся и что-то властно сказал. Пушки были бегом утащены солдатами наверх. Около дайкана осталось пятеро воинов, и все снова увидели своего старого знакомца толстяка Татноскэ.
– Хори, здравствуйте, – сказал Шиллинг, – что за недоразумение, что за встреча?
– Это ошибка, знаете, – отвечал Татноскэ.
– С кем имеем честь беседовать? – почтительно спросил Эгава и поклонился, выслушав голландский перевод.
Он сказал,
– Со всеми своими людьми я готов помогать вам во всем, в чем только возможно. Мы готовы всех спасти, накормить, одеть и дать ночлег. Дома сейчас будут для вас очищены, а также построены новые.
– Благодарите… – сказал Путятин.
– Адмирал благодарит японское правительство и дайкана провинции Идзу, – сказал Шиллинг.
– Ваша лодка цела, и двадцать моряков живы и здоровы. Они попали на устье реки Онагава и скоро прибудут.
– Вот Путятин! Сам Путятин! – объясняли матросы японцам, показывая на адмирала, проходившего в отведенную для него старую почерневшую избу.
Японцы тащили бамбуковые столбы, вкапывали их, плели стены. Повсюду зажигались костры и сушилась одежда. Войска исчезли бесследно, и пушек не было видно.
А князь Мидзуно из городка Нумадзу, сидя в башне своего замка, писал доклад бакуфу, как он удачно, дисциплинированно и без упущений снарядил своих крестьян и рыбаков и спас всех гибнущих эбису, как ему было приказано.
Глава 21
САНГЕНЪЯ (ТРИ ДОМА)
Проснувшись, Сибирцев увидел на себе странный ватный халат с длинными рукавами, своих товарищей, спавших вповалку на полу в таких же халатах. Над головой черные балки, совсем как в русской избе. Стены дома из ровно выпиленных, потемневших от времени брусьев, чистые маты, бумага на окнах. На миг показалось, словно ждет что-то неприятное. Он заставил себя вскочить на ноги, раскрыл дверь. Донесся аромат цветов, смешанный с запахом моря и водорослей. Видно: на веревке висит выстиранное белье и высохшая одежда. Денщик Кузьма как-то ухитрился разгладить, во всяком случае, мундир выглядел, как из-под утюга. Теплынь, воздух как в Летнем саду.
– Подъем! Горнист!
– Господа, вставайте! Японцы принесли воду для мытья, и завтрак сейчас будет подан, – входя в дом, сказал вахтенный офицер Карандашов. – Адмирал с капитаном уже на берегу!
– Погода, кажется, хорошая, – с зевком заметил Можайский, выглядывая на террасу через раздвижные стены.
– «Диана» держится отлично, и мы можем спасти все, что возможно, – сказал Карандашов.
– Вставать не хочется, мыться не хочется… – потягиваясь, сказал Елкин.
Алексей вспомнил вчерашнее крушение. Он вышел. Море спокойно. «Диана» с низкими бортами чуть чернеет совсем вблизи берега. Домик адмирала со стенами из цветной бумаги в деревянных решетчатых рамах, с террасами вокруг,
Японцы принесли ушаты с водой. Алексей Николаевич скинул халат и поежился. Кузьма стал поливать, вода оказалась теплая. Воздух не так тепел, как мягок и нежен. После купанья хочется опять в халат. Кузьма подал белье и одежду. Все хорошо и удобно наделось, и настроение стало совсем отличным. «Сегодня, наверно, свезем все вещи с фрегата», – подумал Сибирцев.
На завтрак разливали из японских чайников зеленый чай без сахара, настоящий японский, потом подали рыбу, вареную, без всяких приправ, с рисом, не было ни хлеба, ни сухарей.
Японцы сбили и принесли ладный стол в адмиральский домик. К завтраку пришли адмирал и Лесовский.
Казалось бы, чего хуже! В чужой стране. Корабль теперь разбит совершенно. Сахар погиб, соль, мука. Вчера самого перевернуло вниз головой и чуть не переломило пополам. Измок до нитки. При переправе разорвал мундир. Вечером в японском халате на голое тело ходил босиком по циновкам с таким видом, словно обнищал и шел в святые места на богомолье. Принял купель!
Утро тихое и чистое, пели птицы, и воздух береговой. Костры уже трещали, когда чуть свет Путятин с капитаном прошли по биваку, где отдыхали матросы. Многие спали прямо на земле в мокрой одежде, обессилев. Путятин вспомнил Лаперуза. Потерпев кораблекрушение, великий французский мореплаватель сразу же заложил новый корабль. И Путятин потребует, чтобы японское правительство разрешило ему строить новое судно. Сколько уверток, возражений начнется! Скажут: «Только, пожалуйста, напишите, что вам для этого потребуется, мы вам это предоставим…» – и будут тянуть бесконечно.
Путятин еще вчера собрал у себя всех офицеров и приказал назначить на утро строевые занятия.
– Учить людей приемам штыкового боя, стрельбе, маршировке строем, пользуясь тем, что мы на берегу. Не давать людям скучать и падать духом, воодушевить их, поддерживать в них сознание нашей силы, боевого духа и показывать японцам, что мы ежеминутно готовы к отпору и что победа над нами им даром не достанется. Верить им, господа, в нашем положении мы можем лишь условно, сохраняя наше умение сражаться и готовность пожертвовать собой, но не позволять оскорблять наше достоинство!
– Дайте мне ваш чертеж, – обратился адмирал к Елкину.
– Я спас вчера листы александрийской бумаги и могу перечертить его, – ответил поручик.
– Мне кажется, если «Диана» пойдет ко дну, у нас нет иного выхода, как самим строить судно, чтобы подать известие о нашей судьбе на родину, – сказал Путятин. – Мала шхуна, но все бы пригодилась.
Елкин подпрыгнул и снял с балки из-под крыши книгу. Это номер журнала «Морской сборник» в переплете. Елкин открыл его. На отдельном листе чертеж мореходной шхуны «Опыт» со всеми деталями. В суете, спасая имущество, Елкин не позабыл про карты и книги. Журнал вымок, и вчера весь вечер Елкин листал его у огня, стараясь высушить. А штурманские карты, документы, деньги были отправлены в казенном железном ящике одновременно с отцом Василием Моховым, со святыми дарами, с тяжелораненым Соболевым, который мучился после операции, когда ему отрезали ногу.