Corvus corone
Шрифт:
От горячей пищи быстро отвык, совсем не нуждался в ней. Нисколько не хотелось курить, не тянуло выпить — сама мысль об этом была противна. Но очень не хватало чашечки кофе — от этой своей интеллигентской привычки почему–то даже теперь не отвык.
На устройство гнезда и запасов пищи ушли оба выходных. Время в хлопотах незаметно промчалось. Заботы о гнезде и хлебе насущном так поглотили его, что даже отвлекли на время от мрачных дум. Оказалось, что для птицы это весьма важные заботы, которые властно захлестывают и не отпускают до тех пор, пока не будут полностью решены. «Вот и говори после этого, что птицы небесные не жнут, не сеют, — желчно
Но, худо–бедно, а к вечеру воскресенья он в общем уже устроился с жильем. Если кооперативную свою квартиру строил пять лет, а все недоделки устранял еще два года, то сейчас обзавелся собственным гнездом куда как быстрее. Правда, не слишком–то и велики были отныне его потребности. Положим, питался он, как Лукулл, но жил–то скорее, как Диоген Синопский. Но зато ни в каких дефицитных материалах и мебельных гарнитурах теперь не нуждался, а сухие ветки, солома и клочки шерсти для гнезда в изобилии валялись повсюду.
Когда вопрос с питанием и жильем был решен и хлопотливая птичья суета, на время овладевшая всеми помыслами, оставила его, верх опять взяло человеческое, и горестное уныние овладело им. Пусть голод и непогода ему теперь не грозят, но положение его было поистине ужасным. Что ждет его впереди? Что будет теперь с семьей? Что скажут о нем на службе?.. Каким образом дать знать своим, что он жив, по крайней мере? Да и вопрос еще, нужно ли это делать. Не лучше ли сразу, уже сейчас исключить себя из списка живых, из числа людей, чтобы не надеяться, не мучиться понапрасну?..
Вечером со своей ветки напротив окна Вранцов видел, как домой к ним приходил участковый. Он сидел в большой комнате за столом, без фуражки, но не снимая шинели, и о чем–то расспрашивал Вику, что–то записывал в блокнот. Вика понуро сутулилась, то и дело подносила к глазам зажатый в руке платочек; а Борька не бегал во дворе, не футболил с ребятами, как обычно, а сидел в своей комнате, серьезный, притихший. Заглядывая с тоской в свои окна, Вранцов будто кино про них смотрел. Кино немое и даже без титров — но и так все было понятно, понятней некуда — и это ужасней вдвойне. Уходя, участковый с соболезнующим видом попрощался с Викой в прихожей. Фуражку так и не надел, держал в руке, словно в доме покойника.
Весь вечер жена часто подходила к телефону и, разговаривая, опять промокала глаза платочком. Значит, многие уже знают об его исчезновении, обеспокоены и подозревают самое худшее. Он видел, что Вика напугана и расстроена, но чем он мог ее успокоить, какую весть подать о себе?.. И, мучаясь на своей ветке, с горечью понимал уже, что не суждено им узнать о нем ничего, что вся милиция страны со всеми своими розыскными ищейками никогда не найдет его, ни за что этого дела об исчезновении гр. Вранцова не раскроет. В то время как он сидит в двадцати шагах от окна — совсем близко, и все же дальше от них, чем если бы улетел на Луну или пропал в бушующем океане. Отныне он исключен из сообщества людей, вычеркнут самым жестоким, самым издевательским образом…
III
Ранним утром в понедельник еще в сумерках рассвета окна в домах почти враз осветились от первых этажей до последних — повсюду народ вставал на работу. Захлопали двери подъездов, пропуская первых, самых спешащих, тех, кому далеко добираться. С каждой минутой учащалось это хлопанье, все громче был хруст шагов по молодому снежку, то здесь, то там утренний
Около восьми, когда заметно развиднелось и двери всех подъездов уже хлопали непрерывно, Вранцов вдруг занервничал, засуетился, сам не понимая отчего; а потом сорвался и полетел, тяжело, неловко взмахивая крыльями, но понемногу набирая и набирая высоту. Он и сам не знал, куда и зачем летит. Он еще не освоился как следует в новой роли, в новой шкуре своей и ощущал какую–то странную раздвоенность — чувствовал себя и птицей и человеком одновременно. «Куда летит эта птица?.. Куда это я?..» — думал он о себе, безостановочно махая крыльями и озирая сверху окрестности.
Путь был знакомый, и скоро он понял, что летит по маршруту 130-го автобуса, которым всегда добирался на работу. Властная многолетняя привычка увлекала по знакомому пути. Тут же он с горечью осознал, что некуда ему спешить, незачем лететь туда, что не участник он человечьих дел и нет ему места в обществе, поскольку вместо того, чтобы нормально, как все, передвигаться по земле, летит над ней поверху, поджав лапы и махая крыльями. Но, вспомнив это, он все–таки продолжал тянуть за автобусом, в призрачной надежде, что, может быть, там, в издательстве, в рабочей обстановке, этот колдовской морок пройдет, и вновь он обретет свой прежний нормальный облик. Смутно он чувствовал, что, хотя само превращение произошло возле дома, оно все же в большей степени связано со службой, что именно там он потерял человеческий облик свой.
Быстрое ли движение, свежий воздух или наступающий день на него так подействовали, но настроение поднялось, ощущалась даже какая–то бодрость в груди. И, старательно махая крыльями, он с любопытством разглядывал сверху, с непривычной точки, знакомые места: дома с магазинами вдоль улицы, дымящие трубы заводов справа, корпуса Мосфильма слева, полоску леса за кольцевой дорогой у горизонта и широкую магистраль Ломоносовского проспекта, вдоль которого летел уже над густым потоком машин.
Внизу, хлопотливо попыхивая дымком, катил в общем потоке и автобус с привычным номером 130. Вот он притормозил у остановки, двери открылись, и заждавшаяся толпа пассажиров начала штурмовать его, втискиваясь, вминаясь в и без того уже переполненный до отказа салон. Проносясь над ними в свободном полете, Вранцов невольно отметил, что в его теперешнем положении есть свои преимущества: не надо давиться в транспорте, маяться в ожидании на остановках, по-купать проездной.
Пролетая мимо высотного здания университета, гигантским трилистником подпирающего небо, он глянул на голубой циферблат часов на башне слева и занервничал: было уже четверть десятого. Опаздывать ни в коем случае не следовало. В другой день еще бы сошло, но в понедельник Твердунов приходит рано, сразу же собирает у себя «летучку» — наверняка хватятся и его. Он усиленно замахал крыльями и прибавил скорости. Благо до издательства было рукой подать: тяжеловесный ампиристый фасад его за чугунной оградой был уже виден в морозном туманце. По всему фасаду, и в верхних, под самым карнизом, и в забранных решетками окнах первого этажа горел неяркий утренний свет.