Corvus corone
Шрифт:
Раньше он почти не замечал этих птиц, как и воробьев, голубей, летающих повсюду. Но теперь вспомнил, что в последние годы ворон в Москве значительно прибавилось — все чаще попадались они на глаза. Но возрастало их количество постепенно, словно бы в известной пропорции, чтобы не особенно заметен был рост. В самом нашествии этих больших серо–черных птиц было что–то необычное, интригующее, хотя вели они себя скромно, почти не каркали, летали мало, а больше ходили бочком в отдалении и, в отличие от нахальных воробьев и глупых голубей, как бы старались даже не привлекать внимания к себе.
Но привлекали…
Но откуда брались они и почему все больше стало попадаться их в городе: на улицах, в скверах и во дворах? Это представлялось странным и довольно загадочным. Где–то Вранцов читал, что вблизи крупных человеческих поселений в результате воздействия на окружающую среду меняются повадки птиц и зверей, что они начинают существовать как бы в симбиозе с человеком, что даже пищу им в городе удобней добывать, что зимой им теплее здесь, чем в лесах и полях. Но это объяснение не совсем устраивало — слишком элементарным оно казалось. Почему же их раньше так город не привлекал? Казалось, должна быть еще какая–то причина, скрытая, необычная.
Тем более что в мире все чаще случались вещи и вовсе диковинные, поражающие воображение. То целое стадо кашалотов больше чем в сотню голов внезапно выбрасывалось на берег Флориды, покончив жизнь самоубийством, то на каком–то тропическом острове все птицы разом, покинув свои гнезда и птенцов на произвол судьбы, вдруг улетали неведомо куда в океан. Природу словно бы трясло, лихорадило, рвались какие–то важные причинно–следственные связи, и кто знает, какие глубины это уже затронуло, к каким ошибкам, сбоям в ее механизме еще могло повести…
Да что там Флорида или далекие острова, когда рядом обнаруживались такие странности в поведении птиц и зверья, которые нельзя было и вообразить себе раньше. В Белоруссии, например, до того увлеклись осушением болот, что аист, символ домашнего уюта и семейного счастья, сделался вдруг хищной птицей. Не стало болот — исчезли лягушки, основная пища аистов, и вот, чтобы не умереть с голоду, птицы эти стали нападать на чужих птенцов, таскать цыплят прямо из дворов и усадеб. Дотоле мирная птица приобрела замашки какого–то ястреба.
Раскидывая умом и так и эдак, Вранцов доходил до предположений поистине диких иной раз. А не люди ли, подумалось однажды, превращенные в ворон, так пополнили в городе их число. «Абсурд!..» — машинально отбросил он эту мысль, но тут же вспомнил, что с ним самим–то произошло. Так, может, он не один такой?.. И не стал ли он жертвой какого–то научного эксперимента, вольного или невольного?.. А что, чем только эти ученые теперь не занимаются, особенно в биологии, генетике, генной инженерии. Что хотят, то и делают с
Намного ли сложнее превратить человека в ворону? Или в носорога, например?.. А что, если биологическая наука сделала новый, еще неведомый людям качественный скачок, один из тех, к которым мы на своем веку так привыкли — новый скачок в своем развитии, жертвой которого он и стал? Ведь сколько секретных лабораторий разбросано нынче по всему миру, которые занимаются неизвестно чем. Если так, то за ним должны наблюдать, о нем где–то знают. И сразу начинал мерещиться чей–то невидимый взгляд, следящий за каждым его движением…
Обдумывая эту гипотезу, он дошел до того, что такое превращение могло иметь и какой–то практический смысл. Например, в целях разведки, скрытого наблюдения. Кто обратит внимание на заурядную ворону, копошащуюся невдалеке или сидящую под окном на суку, а пробраться она может куда угодно, на самый засекреченный объект. Метод этот можно было бы практиковать и как особого рода наказание. Есть же социально опасные индивидуумы, которые не подпадают ни под какую статью, которых нельзя упечь в психбольницу. Мало ли что может придумать такой. А преврати его в ворону — и дело в шляпе! Много ли ворона может навредить?..
Времени на такие вот досужие домыслы у него теперь было много, не то что раньше, когда некогда было подумать и о самом насущном.
Прежде он не задумывался, а тут его поразила мысль, как много в древнейшем фольклоре разных народов, буквально всего человечества, в бесчисленных мифах, сказках, легендах всякого рода превращений, самых причудливых метаморфоз. В тех же русских сказках: ударился Иван–царевич оземь и обратился соколом. А то в волка превратится или в ворона… Всякое живое существо могло превратиться в любое другое существо, было бы лишь некое необходимое средство для этого — слово заговорное, зелье колдовское. И все это описывается так часто, происходит так легко и естественно, так прочно запечатлено в сознании всех народов, что, пожалуй, не могло быть лишь пустой и нелепой выдумкой — явно за этим что–то стоит. Даже богов люди выдумали позднее, а языческие верования, связанные с превращением в животных, уходят своими корнями в глубочайшую древность, то есть в такую древность, которую и представить–то себе нельзя. В такие глубины архаики уходят, когда наивное сознание человеческое, пожалуй, и сочинять–то еще не умело, но зато соприкасалось, возможно, с такими явлениями, о которых мы и понятия не имеем теперь.
Мелькало в голове что–то насчет «метемпсихозы» древних греков, насчет буддийской «кармы» и «сансары», но туманно, отрывочно, поскольку мало об этом знал. Он даже пожалел теперь, что не познакомился в свое время основательней с этими древнейшими теориями метаморфоз, считая их пережитками каких–то примитивных суеверий. Помнилось смутно, что после смерти душа человека переселяется в какое–нибудь животное (если благородно жил, то в благородное, а если нет — то в нечистое какое–нибудь).
А что, если с ним именно это случилось? Но досрочно, еще при жизни, другое воплощение получил?.. «Постой, а почему же досрочно? — тут же пришло на ум. —