Цитадель

Стампас Октавиан

— Нужда в оружии у меня есть, — сказал отец Марк. Кинжал, скрывавшийся у него под одеждой, никак не годился для задуманного им дела.

Оружейник оказался прав, отец Марк побывал еще в нескольких заведениях, торгующих оружием, зашел также и к старьевщику, но в конце концов вернулся к седому эльзасцу, где, после некоторых раздумий, купил небольшой хорасанский кривой кинжал, долго прилаживал его, вздыхая, к ладони.

— Придется остановиться на нем.

Когда отец Марк вошел в жилище шевалье де Труа, тот пребывал в состоянии полнейшего отчаяния, он уже почти

смирился с горестной мыслью, что «спаситель» его не явится. Юноша кинулся к нему обниматься, так был обрадован.

— Ну?! — спросил он с надеждой, когда отец Марк снял свой башлык.

— Вы хотите спросить меня, не придумал ли я, как помочь, сын мой?

— Конечно! Именно! А вы так говорите, как будто… Вы совершенно спокойны?!

— Хотя бы один из нас должен сохранять равновесие духа, во имя достижения цели.

— Хорошо, хорошо. Я согласился вам ввериться и готов слушаться впредь.

Отец Марк огляделся.

— Где тут у вас можно писать?

— Вот стол, вот, — юноша кинулся в угол большой комнаты со сводчатым потолком и плетеными решетками на окнах. Там в углу действительно стоял небольшой стол изящной византийской работы. На нем высилась большая, толщиной в руку свеча в дорогом, заплывшем воском, подсвечнике. Шевалье присоединил к первой свече другую, с подоконника.

— Теперь будет посветлее. Садитесь, святой отец, садитесь, пишите.

Отец Марк покачал головой.

— Писать придется вам.

— Мне? Писать?!

— Да.

Руки юноши тряслись, в глазах было удивление и ужас. Совсем уж он не думал, что ему придется сегодня вечером этим заниматься, совсем.

— Ну, писать, так писать. Только у меня нет, кажется, чернил, — де Труа кинулся к сундуку, стоявшему у двери. Откинул выпуклую крышку, достал квадратную бронзовую чернильницу.

— Нет, представьте, есть.

— Захватите и перья.

Юноша достал из сундука целую связку больших, великолепно очиненных перьев.

— Садитесь, садитесь сюда, к столу, — отец Марк придвинул к освещенному столу грубый табурет.

Де Труа уселся, распрямил перед собой лист пергамента, повернул голову к стоящему за спиной духовнику.

— Я не писал Розамунде уже два дня.

Отец Марк положил ему руку на плечо.

— Вы и сейчас будете писать не ей.

— Святой отец…

— Покажите мне сначала извещение орденского капитула, где оно у вас?

— Ах, да, — юноша вскочил с места и снова кинулся к своему сундуку.

От его решительных передвижений пламя свечи дергалось как сумасшедшее, по стенам плясали тени.

— Вот оно.

Отец Марк быстро пробежал текст. Внизу красовалась киноварного цвета печать с отчетливо видимым рисунком — два всадника на одном коне.

— Прекрасно, пока отложите этот документ. Он не понадобится вам.

— Уже отложил.

— Вы еще говорили о деньгах. Могу поклясться священными мощами св. Никодима, вы так и не удосужились проверить, сколько именно вам прислано. Таковы все истинно влюбленные.

У шевалье де Труа был обалдевший вид. Рот исказился в неуверенной улыбке.

— Вы правы, святой отец. Так вы думаете

нужно э-э, пересчитать?

— Это займет, думаю, немного времени. Нам же надо знать, какие средства у нас в запасе. Деньги могут сыграть немаловажную роль в задуманной мною комбинации.

— А-а, — в глазах юноши блеснуло понимание. Он подбежал к своему ложу и, сорвав голову с одной из прикроватных статуй, заглянул внутрь.

— Они здесь.

— Прекрасно.

— Пересчитать легко, здесь четыре кошеля, в каждом по две тысячи флоринов. С печатью марсельского банковского дома.

— Слава богу. Тогда мы не будем отвлекаться от основного дела. Садитесь к столу.

Юноша передвигался по комнате, повинуясь любой команде говорившего, он был даже рад тому, что над ним воцарилась чужая воля и он избавлен от необходимости принимать какие бы то ни было решения. Он был счастлив, ибо был убежден, что находится на пути к спасению.

Усевшись снова на табурет, он заново расправил лист, придавил один его край тяжелой чернильницей, вытащил одно перо из связки.

Отец Марк осторожно отогнул полу кафтана и достал из-за пояса только что купленный кинжал. Де Труа резко обернулся к нему и увидел блеснувшее лезвие. Отец Марк опередил его вопрос.

— Дайте мне ваше перо, сын мой, его надо как следует очинить.

Через несколько мгновений перо снова было в руках рыцаря.

— Что же мне писать.

— Там знают вашу руку?

— Вероятно. Я несколько раз отправлял им разные послания, раза три-четыре.

— Понятно, — отец Марк острием кинжала почесал переносицу.

— Первый пункт моего плана состоит в том, чтобы отложить ваш отъезд в Иерусалим. Согласитесь, трудно воссоединиться с возлюбленной покидая ее.

— Каким образом мне это сделать? Не уехать?

— Для этого вы и сели за этот стол. Пишите, что поражены тяжелой лихорадкой, покрывшей нарывами все ваше тело, в силу этого вы не можете двинуться с места без риска, смертельного риска для вашей жизни. Чувствуя же свою вину за нарушение планов капитула, высокого капитула столь достославного ордена, вы считаете своим долгом увеличить вступительный взнос — сколько они с вас требовали?

— Две с половиной тысячи флоринов.

— Увеличить взнос с двух с половиной тысяч флоринов, до четырех. Напишите еще, что присовокупляете к сказанному просьбу дать вам возможность долечиться и привести себя в состояние, достойное того, в коем, по уставу достославного ордена, и должен пребывать рыцарь, ищущий приема в число полноправных членов. Написали?

— Да. Сколько просить мне времени для отсрочки, святой отец? — повернулся снова к отцу Марку рыцарь.

— Нисколько.

— Не понимаю.

— Не указывайте никакого конкретного срока, сын мой, чтобы не связывать себя новыми обещаниями, тоже, может быть, невыполнимыми. Если господь приведет вам явиться в чертоги орденские, вы явитесь не как нарушитель рыцарского слова, вновь просящий о снисхождении, а как преодолевший жестокую болезнь. Если же вы не явитесь вообще, то четыре тысячи вас, мне кажется, достойно заменят. Понятно?