Цитадель
Шрифт:
Говоря короче, сразу вслед за этой службой и состоялась исповедь.
— Отчего вы хотя бы не сократили чина, отец Марк, ведь никого из прихожан не было в церкви.
— Главное наше служение не людям, главное наше служение господу, — скромно ответствовал священник, чем окончательно сразил своего одинокого прихожанина.
Они сели на ствол поваленного дерева. Пригревало солнце, щебетали пичуги. Божий мир был так прекрасен, что готовы были исторгнуться из глаз слезы благодарности. Отец Марк положил свою руку на колено шевалье, юноша с непривычки вздрогнул при виде этой обезьяньей лапы, но это была последняя
Начало его исповеди в начале главы. Вот что он рассказал далее:
— Я провел в этом городке четыре месяца, поселился скромно, почти укромно. Мое одинокое послушничество проходило тихо. Душа моя очищалась, очищались мои помыслы, как вдруг… я увидел ее совершенно случайно, когда ветром внезапно откинуло занавесь портшеза, который проносили мимо меня ее слуга. Если я имел хотя бы малейший навык к сочинительству, я составил бы такую канцону, что черная зависть поразила бы всех прочих трубадуров. От Тулузы до Эдессы. Так сильны и непосредственны были мои чувства. Это лицо… эти… короче говоря, я не мог не последовать за ней и выяснил в тот же день, что у видения есть имя, ее зовут Розамунда, что она единственная дочь барона де Лош, весьма состоятельного человека. Он был славен в Депреме тем, что завел в своем доме какие-то совсем уж невыносимые строгости. Розамунда могла покинуть ограду усадьбы только для того, чтобы посетить церковь.
Надо ли говорить, что для благородного сердца лишние препятствия как дрова для костра. Всю ночь я не мог заснуть, я дожидался следующей встречи с предметом моих воздыханий, а увидев ее молящейся в церкви св. Агриппины, понял, что влюблен. По настоящему, до конца!
Но такова уж горестная моя судьба, что это открытие, для любого другого человека радостное, повергло меня в адские мучения. Ухаживая за Розамундой, и женившись на ней, я тем самым утрачивал возможность вступить в орден. Но отказаться от вступления в него я не мог, не нанеся урона своей чести. Рыцари Храма Соломонова могут посвятить свои помыслы одной лишь даме, святой Деве Марии. И став одним из них, я принужден буду навсегда, слышите — навсегда, вырвать из своего сердца прекрасный образ Розамунды. Ни первое, ни второе мне не по силам. Ни бесчестье, ни расставание с моей возлюбленной.
До истечения срока моего годового послушания осталось совсем уж мало времени, и я с ужасом думаю о том, что станется, когда это время минет.
Отец Марк изобразил глубокую задумчивость.
— Вы уже объяснились с Розамундой?
Из кольчужной груди исторгся стон.
— В том то и дело что да, святой отец. Понимаю, что это грех, грех и еще раз грех, но какая-то дикая кровь начинает стучать у меня в голове, когда я вижу ее. Подкупил слуг и переправил ей письмо, потом еще. Она не сразу пошла мне навстречу и не отвечала больше месяца. Но что-то мне подсказывало, что она тронута моим вниманием. Мне легче, намного легче было бы делать свой выбор, когда бы я знал, что отвергнут. Но я не отвергнут.
— Вы точно это знаете?
— Я получил ответ. Мы договорились о месте встречи. Немного денег и камеристка ее согласилась провести меня ночью в их сад. Слуги всегда охотно выступают на стороне любви против хозяйских строгостей.
— И вы виделись с Розамундой?
— О, да!
Отец Марк кивнул:
— Н-да.
— Сколько раз я собирался, и уже вполне решался отправиться к ее отцу и попросить руки Розамунды. И уверен, он бы не отказал мне, для него, провинциального барона, было бы честью породниться с отпрыском лангедокских Труа. Но уже облачившись соответствующим образом, я в отчаянии валился на свое ложе и грыз зубами подушку, не зная как мне поступить.
— Вы не рассказывали о своих терзаниях Розамунде?
Де Труа отрицательно помотал головой.
— Я слишком люблю ее, чтобы обрушивать на нее свои мучения, ведь от того, что она их со мною разделит, они не станут меньше.
Отец Марк медленно перебирал четки, глядя куда-то вдаль. Юноша продолжал свою горячечную исповедь.
— Я пребывал в полном отчаянии, и считал, что положения хуже моего быть не может. До вчерашнего вечера.
Священник встрепенулся.
— Что же случилось вчера?
Рыцарь тяжело вздохнул и сглотнул слюну.
— Вчера… отец Марк, посмотрите, что делается в природе — уже распускаются первые цветы, воздух состоит из сплошных дурманящих ароматов, нетрудно сойти с ума человеку более стойкому и трезвому чем я.
— Вы хотите сказать, что…
— Да, да, именно это я хочу сказать. Именно в этом желаю признаться. Во время нашего вчерашнего свидания… не знаю как это случилось. Не могу сейчас восстановить по памяти… Я не прилагал никаких усилий. И вместе с тем Розамунда не завлекала меня. Все произошло само собой. Наши одежды повели себя как понятливые слуги, они удалились в нужный момент. Впрочем я помню плохо. Это был дурман, опьянение, это было блаженство. Но и это, но и это, святой отец еще не все!
Де Труа замолк.
Отец Марк подтолкнул его.
— Говорите же, сын мой, говорите. Облегчите свое сердце, я слушаю вас.
Юноша зажмурился, как будто заново переживал произошедшее с ним.
— Говорите же.
— Я вернулся домой. Из сада де Лошей. Я принял решение. Я решил, что Розамунда мне дороже чести. Завтра, я сказал себе — завтра ты отправишься к барону и потребуешь свою возлюбленную себе в жены. Нельзя вечно подвергаться двум опасностям. Наступает момент, когда одну из гибелей надо предпочесть.
— Возможно и так, сын мой, но судя по всему, что-то помешало осуществлению этого намерения.
— Вы угадали, святой отец. Дома меня уже ожидал посланец из Иерусалимского капитула. Мне вручен был рескрипт, из которого следовало, что я должен прибыть для формального вступления в полноправные члены ордена в мае сего года.
Отец Марк пожевал губами.
— Видите, святой отец, челюсти обстоятельств оказались сжаты сильнее, чем я думал. Где-то, в глубине души, я надеялся, что обо мне забыли, раз я сам не даю о себе знать, и мой позор останется тайной лишь моей, несчастной души, и я избегну позора внешнего, а счастье с Розамундой все окупит. Так вот ведь нет, не вышло!