Цитадель
Шрифт:
— Но наши отношения несколько отличаются от того, что мне рисовалось… необъяснимая, чрезмерная холодность…
Изабелла всплеснула руками.
— Это ново! Вы сетуете уже, что я не веду себя как безумно влюбленная в вас девочка?! Но подскажите мне, где и когда я обещала вам или хотя бы намекала вам на возможность какого-либо другого меж нами общения, кроме делового. Если нам повезет, и все наши замыслы осуществятся, то стиль наших с вами отношений не изменится. Мы будем с вами жить не только в разных шатрах, но и в разных дворцах.
— Напрасно вы так яростно защищаете позицию,
— Никогда не берите такого тона в разговоре со мною, маркиз!
— Прошу прощения, Ваше высочество. Но вы должны признать, что мое желание быть постоянно уверенным в своем партнере, есть желание и законное, и разумное. Говоря просто, без прикрас, я хотел бы знать, что у вас, все-таки, на уме.
Принцесса приложила к губам белый платок, будто сдерживая рвущиеся изнутри слова, потом тихо сказала.
— На уме у меня только то, что я вам говорила, а то, что у меня на душе не имеет отношения ни к вам, ни к нашему, общему предприятию.
— То есть, вы не хотите мне объяснить какая сила занесла нас сюда. Я не слишком понимал, зачем мы без единого дня отдыха понеслись со всею ратью к Иерусалиму, рискуя вызвать страшные и преждевременные осложнения. Но там, я все-таки тщился связать хоть какие-то логические концы с концами, но вот почему мы вдруг должны были бежать из Иерусалима сюда, я понять не в силах. Ведь вам уже приходилось бывать на Иордане, вас крестили здесь.
Изабелла с самым невозмутимым видом выслушала эту нервную речь.
— Когда-нибудь маркиз, может быть даже очень скоро, вы все узнаете. Обещаю вам это. А пока позвольте мне считать это моим путешествием вглубь собственной души.
Маркиз пробормотал, глядя в сторону.
— Но для обслуживания этого маленького путешествия нужны две сотни вооруженных людей и полтысячи лошадей.
Голос Конрада Монферратского звучал примирительно.
Изабелла вышла из шатра, будучи в полной уверенности, что бунт жениха укрощен. Когда она быстро шла между деревьями к своему шатру, то услышала голос своего мажордома.
— Ваше высочество, Ваше высочество.
— Чего тебе?
Данже указывал вниз, туда, где по подножию холма проходила узкая тропинка, по которой медленно катился небольшой возок, запряженный парой мулов. Его сопровождали люди в красных плащах — люди Конрада. Очевидно, какой-то разъезд натолкнулся неподалеку на этот экипаж.
— Надо выяснить, кто это.
Данже кивнул и побежал обратно к шатру маркиза. Вернувшись, он доложил.
— Это та самая госпожа Жильсон из Яффы, что приехала тогда из-за графа Рено.
Остаток пути до своего жилища принцесса проделала в глубокой задумчивости.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. МЕЧ ИСЛАМА
Меч ислама не любил роскоши. Единственное, что у него было наивысшего качества, это лошади и оружие. Эту черту своего характера султан Саладин унаследовал от своего отца, а тот у своего деда, бывшего
Внутри шатра полулежали на простой кошме сам Саладин и его брат Малек. Между ними стоял большой кальян, мундштук коего они время от времени передавали друг другу. Спокойствие и умиротворенность, казалось, царившие здесь, были абсолютно обманчивы. Это была лишь короткая передышка в пятидневной скачке. Она началась после того, как султану, выехавшему по своему обыкновению на осеннюю охоту в верховья Евфрата, сообщили об успехах Рено Шатильонского. Сначала он подумал, что это обычные дрязги назорейского барона с пограничным миром и серьезного значения сообщению не придал. Общая обстановка на границе с крестоносным королевством не казалась предвоенной, чреватой какими-то опасными событиями. Султан слишком хорошо знал до какой степени не расположены его западные вассалы к тому, чтобы менять устроенную мирную жизнь на бедствия военного времени. Правда, мысль о возвращении Иерусалима никогда не оставляла Саладина, он собирался подступиться к этому делу, но не раньше, чем через год, или два.
Все сразу изменилось с известием о пленении принцессы Замиры. Султан сначала вскочил на коня, а потом уже стал анализировать ситуацию. За ним последовал брат и полевая гвардия, набранная в основном из мужчин того племени, к которому принадлежали сами Аюбиды. На пятый день скачки стало ясно, что необходим отдых, иначе к месту возможного сражения прибудут не воины, а лишь их тени.
Саладин велел разбить лагерь, добыть овса для лошадей и кальяны для себя и брата. Кальян отыскали только один, в небольшой харчевне на повороте горной дороги.
Во время этой остановки и появился аль-Хабиб, который решил броситься в ноги господину, в надежде на его чувство справедливости и великодушие.
Войдя в шатер Хасан рухнул на колени, коснулся лбом кошмы и замер в таком положении.
— Подними глаза, предатель, — сказал Малек Нафаидин, с холодной злостью в голосе.
Визирь приподнялся, но был не в силах посмотреть в глаза братьям своей утраченной подопечной.
— Прежде, чем тебе сломают шею, расскажи как это все произошло.
У курдов, также, как у сельджуков и некоторых степных народов, существовал способ казни без пролития крови, когда человеку ломали основание черепа. Подобная смерть считалась привилегией высокопоставленных людей, ибо, по народным поверьям, в случае непролития крови, душа казненного сохраняла надежду попасть в рай. С отсечением же головы такая возможность утрачивалась.
Визирь, несмотря на то, что ему был пообещан привилегированный способ умерщвления, побледнел и подумал о том, что зря он понадеялся на прославленное великодушие Саладина. Несмотря на предсмертное отчаяние, визирь подробно и толково рассказал о нападении Рено Шатильонского на караван.