Циники
Шрифт:
Спасибо-то - спасибо, а в холодильнике - банка майонеза, и все. Мажешь на хлеб и ешь, пока желудок не взбунтуется. Еще есть пять пачек геркулесовой кашки. Видеть ее не могу.
Хочу заходить в крошечные магазинчики, касаться кончиками пальцев мяконьких вещичек. Скользить взглядом по остроконечным крышам, слушать речь, похожую на детский мячик. Хочу бродить под огромным зонтом по глянцевой булыжной мостовой. Смотреть на городское море, глотать его горьковатый сырой ветерок.
Я, конечно, очень цинична, но так всем будет лучше.
* * *
Шариковой
* * *
– Моя жена фантастически занимается любовью.
– Да?
– Да. Можно все на свете забыть.
– Потрясающе. Как жаль, что я не ее муж.
* * *
На прощанье - ни звука. Граммофон за стеной. В этом мире разлука - лишь прообраз иной. Ибо врозь, а не подле мало веки смежать вплоть до смерти: и после нам не вместе лежать.
Хотелось бы все на свете забыть, кроме Бродского.
Нет, я, пожалуй, оставила бы в памяти один... два... три вечера...
А ну их туда же - к чертям собачьим.
* * *
– Что у вас было с Андреем? ...Не отпирайся.
– Даже не собираюсь. Недомолвки возникают только оттого, что люди боятся задавать вопросы. А не потому, что на невысказанные вопросы кто-то не отвечает.
– Иван пожимает плечами.
– Я хотел почувствовать себя женщиной.
Ах вот откуда эта пьянящая, легкая, подобно дыханию, нежность. А я-то! Все эти годы воображала себя подле квадратномордого красавца с ямкой на подбородке. Правда, Петер не слишком подошел под это определение. Но прибалтийская сдержанность казалась дальней родственницей мужественности. Словом, чем шире плечи, тем ближе оргазм.
А завершилось все ласковым, как юная леди, Балашовым. Хрупким и ласковым. (Хотя и вовсе не по-девичьи на каждом углу демонстрирующим свою чувственность.)
Вообще-то я ничего не знаю о юных леди. Возможно, не так-то они и нежны.
Теперь: квадратномордым и дуболапым - отставка. Эй, вы, слабо почувствовать себя женщиной?
...А ведь когда-то я заглядывалась на одного из этих - на учителя физкультуры средней школы номер понятия не имею. Как раз на того - с помятой физией, из соседней комнаты, в тапках. Это он сейчас распустился, а было время, когда чуть ли не в бабочке шатался по дому. Поигрывал бицепсами. Мы весьма мило кокетничали. Пока он не ворвался в ванную, я и не знала, что он идиот. Если женщина смеется над тобой, значит, ты проиграл. Она не простит тебе этот смех. Ты для нее уже не мужчина.
...А вот бывает еще хлеще: уже не мужчина, а - больше.
Больше?? Что? Больше, чем "мужчина"?? Дубомордые обиделись, насупились.
Больше!! Романтичные, готовые топиться девочки хлопают в ладоши: это любовь, любовь!
Это не любовь, девочки. Больше.
* * *
Любовь дружит с Верочкой и Наденькой. Все трое рассчитывают на лучшее.
Мы
Мало того: мы не плачем, стоя над пропастью. Мы слишком мудры, чтобы плакать. И слишком благоразумны, чтобы сорваться с обрыва.
Ведь даже оступившись, я всегда вскрикиваю. Я так боюсь как-то поранить себя.
Верно, оттого и во влажный сентябрьский вечер, к занавешенной сырой пылью высотке Университета, линялой мокрой лавчонке я редко возвращаюсь в своей короткой памяти. Наверно, боюсь пораниться.
...Юлька принялась гоняться с диктофоном за прохожими. Оставили машину у дороги. Иван просто взял меня за руку и пошли - сквозь рыжий парк, по красноватому от влаги гравию. Камешки чуть щелкали под каблуком. Я удивилась бы, если в тот вечер он не поцеловал бы меня.
В промозглой опускающейся серости, под дурацким куском полиэтилена вместо зонта (капли сбегали по краю и падали на новую юбку) этот чувственный чужой муж с замашками гея становился мне немучительно дорог.
Не желала большего. Думала - унесу с собою эту нежную вспышку...
Унесла. Как котенка, лелеяла. Через пять дней наступил октябрь, прогнал жар, температуру, рыжий парк в мареве дождевых капель. Я снова вышла на работу.
* * *
– Кuidas kдsi kдib?
– Ikka kaub...
На этом мои познания в эстонском исчерпываются. Петер голубит честолюбивую мечту - отправить меня, по прибытии, на курсы: дабы говорила я на языке его предков. Подумать только: выучить четырнадцать падежей! Плевать, не то еще вызубривали.
– Тты неэ подходилаа к тэллэфонуу. Что-тто случиллось?
Маленький мячик прыгает: катится по гласным, на согласных подскакивает. Хочется ласки.
– Петер! Петер!
– Я слышшу тэбя.
– Он повторяет свой вопрос.
Случилось... Случилось лишь то, что теперь постоянно хочется ласки.
– Соседи как обычно оборвали провод. А сами трубку не берут.
– Почеэмуу?
– Принципиально. Им по межгороду никто не звонит. Петер! Петер, ты слышишь меня?
– Я хорошоо тэбя слышшу. Когдаа тты приезжаешшь?
Не то. Он не слышит меня. Но оглянуться не на кого: тот, нежный, как юная леди, так же далек. У нежности нет лица, если она неизбирательна.
– Петер, я задержусь еще на неделю. Мама просила побыть с ней перед отъездом. Ты не против?
– Нэтт, делай какк нуужно. Тты позвонии, когдаа билетт возьмешшь.
– Петер, я позвоню. Как ты?
– Нормалноо. Тэбе привэтт отт маамы... и отт сэстрыы.
Про сестрицу мог бы и не привирать. Где это написано, что в семье все должны друг друга любить?
– Спасибо, Петер. Передай им то же... самое. Маму... поцелуй.
– Хорошоо. Буду ждатть звонкаа.
– Пока, Петер.
Шорох за дверью. Растопырили уши: неймется узнать, когда я отсюда выметусь.
Я-то буду смотреть на Финский залив, а вы - на помойку под окном. Буду без визы кататься в Германию и Бельгию. А вы - если только на оптовый рынок и на барахолку.