Циники

Кудесова Ирина Александровна

* * *

– Расскажи мне о Таллинне. О Петере.

– Таллинн разный. Есть старый город - он будто игрушечный. Там мощеные мостовые - как у нас на Красной площади. Крохотные магазинчики, в них чистенькие вещички, музыка играет. Так смешно: они говорят по радио "реклаам". Сразу чувствуешь себя в гостях.

– А ты хочешь там поселиться.

– Наверно, и в гостях можно жить. Еще там миллион барчиков: через каждые десять шагов. Мы как-то поздно вечером попали с Петером под дождь, под проливной дождь. Бежали по глянцевой мостовой, мимо блестящих машин... там, знаешь, одни иномарки... я почему-то запомнила ярко-красный "вольвешник"

в круглых каплях. И еще золотые фары в темноте. Так вот, мы нырнули в первый попавшийся подвальчик. Там была узенькая витая лесенка... Представляешь, десять ступенек - и ты окунаешься в другой мир... будто выключили дождь, лупивший по мостовой, вообще выключили всю жизнь за пределами этого оранжевого мирка... Там стены были оранжевыми. Или мне так кажется. Картиночки... столики дубовые. Бармен в белой рубашке с бабочкой. Петер говорил с ним по-эстонски. Ой, так забавно: они гласные тянут, а на согласных, наоборот, спотыкаются. Будто мячик прыгает.

– А Петер по-русски с акцентом говорит?

– Вообще-то да, но немножко. Мама-то у него русская. Такая, знаешь... хлопотушка. По выходным пироги печет.

– ...И ты будешь печь.

– Не буду.

– Будешь.

– Тебя это не касается. И не коснется.

– Да уж это точно. Что у нас осталось? Среда, четверг, пятница. Если ты уедешь в субботу.

– Не раньше. Так я и упущу последнюю ночь, как же.

– Петер-то ждет.

– Подождет. А ты когда - за женой?

– Тогда же. Посажу тебя на поезд и - в Дмитров. Внучка так удолбает дедушку с бабушкой за четыре дня, что появиться надо бы с бутылью валерьянки. Кот зашуган уже так, что из-под дивана вылезает только ночью.

– Ах, вот для кого - валерьянка! Мол, выпьем, котенька, за светлое будущее...

– А мы? Выпьем за светлое будущее?

Рубиновая жидкость рвется вон из узкого матового горлышка. В углу уже стоят три бутылки кагора. Пустые.

– Выпьем, Балашов. За то, чтобы будущего не было.

– Ух ты. С чего это вдруг? Тебя, кажется, ждет католическое венчание. С любимым человеком. Меня - любимые женщина и ребенок. Неплохое будущее. Правда, в нем не будет...

– ...тебя.

– И тебя.

Мы дружно смеемся: снова говорим хором. Вообще, мы часто отвечаем одинаково. Так сладко: в эти мгновения кажется, что никого ближе нет. Роднее. Я сказала: "...тебя". А он: "И тебя". И затем мы, не сговариваясь, вместе: "Переживем".

Никого нет ближе.

* * *

...
– Дашка, работа есть.

Откинула одеяло. С закрытыми глазами села на постели.

– Знаю я вашу работу. Школьников фотографировать.

Посмотрела на часы. Это форменное издевательство: только половина десятого. Звонят ни свет ни заря, как к себе домой.

– На сборы тебе полчаса. Репортаж надо сделать. Срочно.

– Ой, Юль, а ехать-то куда?

– "Речной вокзал", первый вагон из центра. Там тебя подхватят. Они на машине.

– Кто "они"? Куда мы поедем?

– Ну, наши ребята. Фотографу прозвониться не можем, а материал срочный. Тринадцатилетняя девочка утонула. Что-то насчет неразделенной любви. Где-то за городом. Ты пошевелись, без десяти одиннадцать они будут на "Речном". Опаздывать не советую.

"Опаздывать не советую". Началось. Еще ни копейки не заплатили, а уже нервы треплют. Удивительно, как люди живут по двум стрелочкам.

* * *

Примчалась без пяти, вся в мыле.

Аппаратура, между прочим, - не воздушный шарик. А эта парочка заявилась только в одиннадцать. Андрей мне сразу понравился. Иван же начал с того, что прихватил за талию. Ненавижу фамильярность. Всю дорогу я подчеркнуто не замечала Ивана, говорила только с Андреем. Терпеть не могу, когда клеятся с полоборота.

Потом я, правда, успокоилась. Между этими двумя что-то было, явно. Люблю геев. Они безобидные.

Материал мы сделали.

Снимки мои понравились. Мы стали работать с Юлькой - в паре.

Потом я узнала, что Иван "нормальный". При жене и собственном чаде. А все-таки с Андреем у них что-то было.

Что особенно бесило - Иван каждый раз встречал меня дурацкой фразой "Привет, фрау фотограф" - это намек на мой школьный немецкий. Иногда добавлял: "Вас издас".

– Да кто меня издаст, - морщилась я.
– Опять пленка - псу под хвост.

– Демьянова, я в тебя верю.
– Тут Балашов нагло припирал меня к стене, тыкался носом куда-то между шеей и плечом. Изображал африканскую страсть. Я даже Юльке нажаловалась.

– А тебе не кажется, - (у Юльки с нравственностью всегда были нелады), что такой мужик тебе и нужен?

Я что-то вякнула про Петера.

– Знаю я все про твоего Петера. Ты чего себя заживо-то... На похороны позовешь?

– Не-а. Я брошусь в речку. От неразделенной любви. Как та девочка из первого репортажа.

* * *

...Визу в Эстонию дали только на месяц.

Весь июнь лили дожди. Мы съездили в Пярну: гуляли по сырому песочку, чертили веточкой слова-загадки.

Сперва я захлебывалась от злости: сдержанность Петера великолепно иллюстрировала байки о прибалтийской "горячности". Началось это, конечно, не в июне, а гораздо раньше. Плакать не умею, поэтому оставалось только тихо беситься. Принуждать не люблю.

Потом наступила апатия. Весь июнь мы довольно мирно просуществовали с Петером: гуляли по магазинчикам, слушали джаз, пили пиво, наносили визиты его знакомым; в Пярну бродили по побережью, играли в бильярд, как-то раз нас даже занесло на пляски для финских пенсионерок... Петер сказал, что в Эстонии все дешевле, чем в Финляндии, и отдых - в том числе. Вот они и валят, старушки-то.

Дома у Петера мне отвели комнату. Он несколько раз наведывался ко мне "под покровом ночи", но все уже было не то, я ничего не хотела. К тому же раздражало, что после по утрам все сидели с улыбкой Джоконды на лицах. Правда, когда мы уехали в Пярну, Петер добросовестно выполнял свои "обязанности". От этой добросовестности просто тошнило. Вообще-то мне было уже все равно. Моя интимная жизнь потерпела крах.

Зато мы подружились с мамой Петера. Добродушная, чуть суетливая женщина. Обещала научить меня пироги печь. Все посмеивалась над Ханнесом, батюшкой Петера. Длинный, востроносый, с минимальным чувством юмора. Какая-то шишка у них на телевидении. Он даже утреннюю улыбку Джоконды не мог выдавить.

Еще были две сестрицы - одна из них двоюродная, приехала из Вильянди "погостить" (отвратительное слово) - обе с непонятными именами и дежурными улыбочками.

Ну и что. От этой семейственности, дружных завтраков и ужинов на меня повеяло таким теплом, таким... покоем. Вернувшись в объятия Катерины Васильевны и ее благоверного, хотелось выть. Мама живет за городом, каждый день не покатаешься. Спасибо тетке - выручила с жильем.