Чужое лицо
Шрифт:
Что же это за дела? По имени величает. Еще раз Бабашвили спасибо сказать надо? Новое лицо – новые отношения?
– У вас на окладе пахать придется день и ночь. А у меня иное на примете: заработаю сколько надо – и в кровать, книжки читать.
– Детективы?
– А что?
– Ничего, я тоже их люблю. Что последнее прочел?
Я решил, ничем не рискуя, получить бесплатную консультацию.
– Не помню автора. Там хотели дочь миллионера похитить, да ошиблись, взяли девицу без приданого. Думали, полиция ею не заинтересуется.
– Правильно думали. Если девица
– Нет, один инспектор что-то заподозрил. Банда требовала выкуп с миллионера, тот, естественно, не заплатил, поскольку платить ему незачем было, и инспектор догадался, что похитители ошиблись.
– Делать ему нехрена было, кроме как догадки строить. Тут вон без догадок бумаг целый сейф… Чем все закончилось?
– Хотелось бы самому знать. Выписался из больницы и не дочитал.
– Нет, это не по мне. Я люблю крутые сюжеты. Но ты все же подумай над моим предложением, а?
Середина дня. Безоблачно, жарко. Самое время для крутого сюжета, что по сердцу Кукушкину.
Макс работает в магазине, в мясном отделе. Загородной виллы, дачи, дома в деревне у него нет. Значит, где он может хранить ворованные драгоценности? К кому, как не к нему относится пословица: «Мой дом – моя крепость»?
У Макса я бывал, дверной замок помню, отмычки изготовил – мастер я, в конце концов, или нет? Надо проверить. А для этого – проехать в Сабурово, зайти в нужный дом на нужный этаж…
Все получилось как надо. Дело за малым: найти в двух комнатах уголок, где хранятся товары из ювелирного магазина. Вещей и мебели у Макса немного: жена, когда уходила, своего не упустила, так что полки в стенке полупустые. И ничего интересного на них нет. Кухня. На тумбочке стоит холодильник, в ней, естественно, овощи. Точно: пыльные сетки с картошкой, морковью. А в глубине – коробка из-под обуви. Ободранная такая коробка, помятая с боков. Вата под крышкой. Кольца и цепочки под ватой. Тут же и пистолет, тот самый «макаров», который я когда-то уже держал в руках. В этой же овощной тумбочке – коробка из-под конфет. Кто, интересно, хранит шоколад среди грязных овощных сеток? Хоть мы тогда, накануне моего отъезда к оптовику, и не составляли описи лежавших в коробке драгоценностей, я соображаю: это они самые. Неразумно поступил Макс, не перепрятав их. Коробка красивая, я ее ему и оставлю.
Пустую, конечно… Теперь пора уходить.
Замираю у дверей, отшатываюсь, влипаю в стену. Кто-то шурудит ключом в замке. Как же я, дурак, не учел одного: Макс работает рядом и на обед может прийти домой. Драгоценности я уложил в кейс, пистолет сунул в карман. Драться с Максом в мои планы не входит, но не стрелять же?! Он крепкий, гад, каждый день мускулы качает, когда разделывает туши. Поэтому остается мне одно: ударить точно.
Дверь открывается, Макс передо мной. Я бью рукояткой пистолета ниже уха. Будто всю жизнь этим занимался. Мясник падает, кажется так и не увидев меня.
И далее все идет по ранее намеченному плану. Захожу на почту в посылочное отделение, беру плотную бумагу,
Я в добротном летнем костюме, в огромных, на пол-лица, солнцезащитных очках. Я совершенно не похож на питекантропа, сбегавшего отсюда с чулком на голове месяц назад.
– Девочки, добрый день. Директор у себя? Борис Борисович?
Продавщицы хором отвечают: «Нет» – и подозрительно смотрят на меня. Они теперь на всех смотрят подозрительно, так что я не придаю этому особого значения.
– Передайте ему…
Брать намного приятней, чем отдавать. Настороженность пропадает. Они улыбаются:
– Что сказать? От кого?
– Внутри записка.
Записка действительно есть. В ней лишь два слова: «Отдающий долги».
Вот теперь наконец всё, теперь я могу начать жить по-новому. Драгоценности возвращены, пленница Настя освобождена, остается лишь отвезти ее в больницу к Бабашвили. Сегодня же вечером надо съездить туда, обо всем с ним договориться. Плата? Деньги Эммы и Толика у меня лежат почти нетронутые. Правда, я так и не рассчитался за покупки с Викой, не до того было. Но это даже к лучшему: мы встретимся еще раз.
Домой прихожу в пять вечера. Настя докладывает: никто не звонил, хотя телефон теперь и включен, и никто не приходил, за исключением бабы Вари. Та приносила картофельные блины.
– Вы о чем-то говорили с ней?
Настя нерешительно пожимает плечами.
Ясно, был разговор. О чем?
– Настя, мне сейчас все надо знать, понимаешь?
– У бабы Вари странный вкус. Она о тебе говорила: «Хоть и страшненький, но порядочный, душевный…»
– Плохой вкус? Ты сомневаешься в моей порядочности?
– Да нет, я о другом. Какой же ты страшненький? У тебя лицо такое… благородное, вот!
Я беру из стола конверт со своими старыми снимками и топаю в ванную. Нет желания рассматривать фотографии при Насте. Включаю душ, открываю конверт.
Господи, неужто жил такой на земле?
Щелкаю зажигалкой и подношу угол конверта с содержимым к огню. Сгорает Гнусавый. Сгорает все мое прошлое, я не хочу о нем вспоминать. Илье Сергеевичу скажу что-нибудь.
Чувствую, как меня прямо-таки валит с ног усталость. Надо отоспаться. И проснуться новым человеком, не отягощенным дурными поступками.
– Вика, – прошу я по телефону. – Выручай. Ни один таксист не знает, как проехать к больнице Бабашвили.
– Правильно, – говорит Вика. – Такую больницу никто не знает. Это бывший цэковский особняк, туда, как понимаешь, добирались не на такси. И сейчас так не добираются.
Мы с полминуты молчим – мне сказать нечего, и когда она это понимает, то не совсем радостно продолжает:
– Ладно, горе ты мое, спускаюсь вниз прогревать мотор.
Увидев в моих руках коробку с дорогим коньяком, Вика предупреждает: