Чужая
Шрифт:
— Ты что?! — мальчик возмущённо задохнулся. — Здесь жить нельзя! Здесь никто не живёт!
— Почему?
— Боятся. Когда-то, давным-давно здесь жила ведьма, старая и страшная. — Он состроил для наглядности жуткую гримасу. — А теперь тут никто не живёт, потому что здесь есть привидения. Все так говорят. А я всё равно полез на чердак проверить. А вот когда увидел, что кто-то вошёл… — он насупился.
— Но сейчас день. Чего же бояться днём?
— Ну и что?! — возмутился мальчик. — Тут всё равно темно.
— Да, наверное, —
— Ты глупости говоришь, — констатировал мальчик. — И вообще, ты очень странная. И имя у тебя дурацкое. Но ты мне нравишься.
— Ты мне тоже, — искренне призналась Анабель. — А тебя как зовут?
— Меня? — Он снова надулся. — Меня — Поросёнок.
— Поросёнок? — переспросила Анабель. — Но это ведь, кажется, животное? Или я что-то путаю, да?
— Нет, ты точно совсем — совсем странная. — Мальчик удручённо покачал головой. — Ты что, никогда поросёнка не видела?
— Никогда.
— Вот это да. Хочешь, покажу?
— Себя? — уточнила Анабель.
Поросёнок исподлобья взглянул на неё, явно собираясь разобидеться, но почему-то передумал и фыркнул. Через несколько секунд он уже безудержно смеялся, смешно оттопырив обветренные губы. Анабель рассмеялась тоже; и вот уже их дружный хохот разлетелся, раскатился и зазвенел по всему омертвевшему дому.
5
Ужин
Пышущее жаром июльское солнце медленно, но верно клонилось к закату. Ветер лениво пробегал по траве, гоняя упругие терпко пахнущие волны.
В одном из скромных домиков посёлка мерно постукивал маятник часов, скрипели половицы, и женщина в лёгком ситцевом платье готовила ужин на маленькой тесной кухне. Из окна, распахнутого настежь, был виден двор, ограждённый простым деревянным забором, и дорога бегущая к лугу и лесу. Густые вечерние тени от домов и деревьев лежали на сером песке, камнях и засохших лужах.
Женщина хмурилась, бросая озабоченные взгляды на дорогу. Наконец вдалеке показались две фигуры, держащиеся за руки. Брови женщины взметнулись в изумлении. Одной из фигур был её сын, Поросёнок, чумазый как всегда (собственно, за это он и получил своё прозвище). Выглядел он чрезвычайно гордо и вёл за собой какую-то девушку… или мальчика? Нет, всё-таки девушку. Вид у неё был весьма странный: по земле волочится то ли вечернее платье, то ли монашеская ряса; лицо белое, как мука, волосы огненно-рыжие, дыбом стоят вокруг головы. Глаза прозрачные, цвета крыжовника (парочка уже миновала калитку и двигалась к дому) и какие-то… безумные?
По телу женщины вдруг пробежал колючий озноб; на лбу выступил липкий пот. Да что это?..
— Мама, мама! — Поросёнок ворвался в кухню, сверкая глазами и облупившимся носом. — Мама, это моя подруга Анабель, мы с ней играли в том доме, где привидения,
Анабель стояла, опустив золотые ресницы и смущённо улыбаясь.
— Здравствуйте, — произнесла она тихо, и от звука её певучего голоса мать вновь ощутила нездешний холод.
— Здравствуйте, — она попыталась в ответ улыбнуться (улыбка вышла немного кривая) и протянула руку. — Меня зовут Марта.
Несколько секунд Анабель смотрела на эту руку; затем подала свою, но тут же отдёрнула. И всё же Марта успела отметить, что рука, несмотря на жаркий и влажный вечер, сухая и холодная.
Густая сметана пузырилась в глубокой глиняной миске, стоявшей перед Анабель. Кусочки огурца блестели, как зелёное стекло. Поросёнок шумно пил молоко из керамической кружки с выщербленным краем. Допив до половины, он вытер ладошкой влажные губы и стал вертеть и раскачивать кружку. Молоко искрящейся голубоватой струйкой брызнуло на стол.
— Ах, ты… — Марта размахнулась, точно желая дать сыну подзатыльник, но вместо этого лишь потрепала по волосам.
Поросёнок удовлетворённо фыркнул и подмигнул Анабель.
Анабель тем временем почти не прикасалась к еде и смотрела вокруг во все глаза. В свете заката комната казалась карамельно-розовой. По стене проползала, гудя, зелёная с синим жирная муха. Лопоухий щенок — белый с рыжими подпалинами, мирно дремавший в углу, — поднял голову и заворчал, скаля зубы.
Часы на стене гулко забили. Из них вырвалась и затараторила кукушка. Медный маятник блеснул, как золотой.
Анабель до боли сжала в руке деревянную ложку. Ложка едва уловимо пахла можжевельником.
На какой-то миг Анабель показалось, что всё, что вокруг неё, и есть настоящее. Вечерний воздух, смешавшийся с запахами кухни. Пёстрый, заляпанный чем-то коврик на полу. Деревянный растрескавшийся стол, по которому Поросёнок гоняет перепачканными пальцами пушистые хлебные крошки. Щенок с выпуклыми синеватыми глазами и обрубленным хвостом, неуклюже ковыляющий к миске с объедками. Это — настоящее, это можно подержать и размять в ладонях как рыхлый ломоть свежего хлеба. А вся её прошлая жизнь — вся тьма и звёздные вихри — лишь сон… сон, от которого она наконец-то очнулась.
Сон? Но тогда…
Голос Марты вывел её из забытья.
— А где же твои родители? — спросила она, подливая Анабель молоко.
— Родители? Они… в ином мире, — честно призналась Анабель.
— Так ты сирота? Бедняжка. Но откуда ты пришла? Где твой дом?
— Это… сложно объяснить, — вздохнула Анабель, не изменяя своей политике честности.
Губы Марты еле заметно сжались.
— Но где же ты будешь жить?
— Представляешь, мама, — завопил в восторге Поросёнок, — Представляешь, она будет жить в том страшном доме с привидениями. Там, где все бояться жить. А она не боится. Вот!