Чужая боль
Шрифт:
— Все! Теперь коровы станут ходить в сарай по-царски. А скотина, войдя в свой двор, не узнала, куда ее привели. Заглянула робко, хотела свернуть, но потом поняла, спокойно прошла в стойла. Тут и прилечь можно, вода не льет под хвост. Даже куры не роняют яйца в грязь. Все как в приличном сарае. Петух вышел на середину и заорал, захлопав крыльями, позвал наседок, ему сухость даже очень понравилась. Ни в одном углу сырости. Везде порядок и чистота. Умеют же люди, когда захотят.
Катя, войдя в сарай, даже ахнула. От прежнего ничего не осталось. Во дворе хоть в тапках ходи. Кругом сухо, чисто. Даже кот без опаски по двору проходит, не боится выпачкаться. А ребятам все мало. Установили кадушку
Баба через три дня не узнала свое подворье. Все стало по иному, все преобразилось. Мальчишки переделали по-своему каждый угол. Теперь они спали на чердаке, где воздуха было сколько хочешь, а лупастая луна, всю ночь подглядывая за мальчишками, рассказывала им свои бесконечные седые сказки.
Вот одну из таких рассказал Серега. Он был самый старший из ребят, а потому его безоговорочно слушали и верили все:
— Попал я в пустыню. Как туда пришел, сам не знаю. Вместо песка холодный снег. Воды ни глотка. Дров ни полена, чтоб развести костер и согреться, места нету. А колотун дикий.
— Серега, ты раздетый спал. Зачем тебя на: луну занесло? Иль на земле места мало?
— Да я ни сам по себе, за принцессой следом шел. Она, как из воздуха соткана. Не столько идет, сколько летит. Ну и я за нею. Хотел узнать, где она живет. Ведь обычные девчонки в простых домах селятся. А эта, лучше сказки. Сколько раз я терял ее из вида. Потом находил в облаке и снова догонял. Хотел поговорить с нею, да все кто-то мешал нам, и не получалось. Ее прятали, загораживали от меня, и было обидно, зачем мешают. А она так ловко убегала, пряталась за облака. Но все оглядывалась, бегу ли я за нею. И я бежал, боясь отстать и потерять из вида. Иногда мне казалось, что вот-вот поймаю, схвачу ее за руку, но она ускользала, смеясь, и куда-то манила за собой. Я не отдавал себе отчета, куда она манит меня, и бежал за нею без оглядки. Уж слишком хороша она была, как цветок, распустившийся из облака. А потом исчезла и громыхнула грозой, сильной и ослепительной. Я мигом оказался на земле. Но до сих пор ищу ее на небе. А вдруг покажется. Но нет… Так и не пойму, зачем она мне привиделась, куда звала, чего хотело мое белое облачко? Его не стало, а мне без него грустно и пусто. Хочется снова увидеть, поймать и обнять. Но не получится. Я это знаю. Она соткана из грозы и грома. В ней силы зла сплелись в один узел. А потому, полюбить обычного человека не сможет. Нет у нее тепла в душе. Есть только зло. А мне оно не нужно. Но почему-то люблю ее — единственную, мою родную. Не знаю, принесет ли она мне беду или радость, — умолк парнишка на время и продолжил:
— Каждую грозу выхожу ее встречать. А вдруг повезет, и снова увижу. Уж тогда не выпущу. Моею станет, никому не отдам.
— Чудак! Или тебе на земле девок мало? Зачем ловить призрак? Может она сама молния? Поймай на лугу любую девку, радуйся, как счастью. Ее в дом можно привести и не бегать за ней по облакам. Вон, присмотри в хороводе, сколько девок пляшут. Любую выбирай, свою, земную. И горя от нее не будет. Зачем тебе эта — из чужой сказки?
— А я люблю ее!
— А я хочу такую, чтоб меня любила и всюду бегала за мной.
— Эх-х, малыш, таких девок теперь нет. Не носят бабы на руках мужиков. Отошли те времена, — щелкнул кто-то по носу младшего.
А утром случилась беда. Пошел человек на кузницу, решил подковать кобылу, а она лягнула его копытом в грудь.
Степа так и повалился рядом, без дыхания, без света в глазах.
Принесли его в избу целой кодлой. Кто за руку, кто за Ногу, за голову тащил. Кто голосил, другие успокаивали человека.
Положили на широкую постель и, не доверяя фельдшеру, позвали бабку. Та в этих делах была опытной. И, едва глянув, достала котелок, разогрела его на печке, велела всем отойти, чтоб ни мешали и не сглазили. Уж и крутила чугунок, брызгала на него святой водой, сколько раз его грела, лишь под вечер человеку легчать стало, перестала кровь изо рта идти. И мужик спокойно задышал, открыл глаза. Снова Божий свет увидел. И обрадовался человек:
— Жив! — закричал во всю глотку.
Только к утру отошла от него бабка. Все заговоры и молитвы прочла. Чем только не обрызгивала человека и святой водой, и жабьей мочой, обносила свечой и лампадой, ложила на живот сон-траву и подорожник. Когда человек сел на койке, все люди, что были в доме, легко вздохнули:
— Будет жить!
Человек встал на ноги, прошелся по дому, попробовал присесть:
— Раненько, голубчик, силы пробуешь, для того день вылежать надо. А покуда не спеши. Нельзя тебе рисковать. Осторожным будь. И нынче от лошадей держись подальше. Вмятину тебе хорошую сделала. Нескоро заживет, — говорила бабка. Эти слова ее не столько Сергей, сколько Катя запомнила. И с того дня давай уговаривать человека уйти с конюшни. Мало ли, какая беда может случиться, а вдруг рядом никого не окажется.
Как бы там не было, время незаметно шло на поправку. Но иногда еще откашливался человек гулко, со сгустками крови, с болью. И скручивала его в штопор больная память.
— Нет, не жилец он на свете! Вишь, какая морда зеленая у него стала. И сам страшный. Ходит сутулый, ровно крючок. Куда ему жить, ноги разъезжаются, как у беременного. Долго не протянет, — говорила одна из старух, глянув на конюха. Ей затыкали рот, ругали, шикали, но старая на своем стояла.
— Глаза у него пустыми стали. Жизни в них нет. А схудал как! Все ровно на балахоне держится. Недолго такому свет коптить.
Так и накаркала. Года не прошло, как слег человек. Дышать стало нечем. Врачи один за другим приходили, а помочь ему не смогли. Ровно через год ушел. Детей его хотела оставить у себя Катя. Да не захотели мальчишки. Продали дом и разъехались в разные фая. О них в деревне вскоре забыли. Только Катя сидела у могилы черным изваянием и плакала:
— Ни мужем не стал, не другом, а вот хорошим человеком был всегда. И почему вот таких Бог забирает, — плакала баба над своей изувеченной вдовьей судьбой.
В этом доме больше не загорался яркий свет. Три тени ходили в нем, спотыкаясь на углы, как на горе, покуда не появился дед Кузьма и сказал визгливо, по-бабьи:
— А чего сопли распустили до коленок. У меня старуха померла. Надо помин справить. Я всех баб окромя тебя собрал. Пошли и ты заодно, чем-то подсобишь. Чего в хате киснуть. Негоже так, не по-людски. Я твому кузнецу гроб точал. Ты мине подмогни, чем можешь, — сгреб баб в охапку и увел к себе.
Вернулись они через неделю. Уже не выли. Заговорили по-другому:
— А что? Правильно дед говорил, каждому свой черед и время. Может они на том свете счастливее, чем здесь. Ведь вот отсюда все уходят, а оттуда никто не вертается. Видать там не так уж плохо. И чего их оплакиваем?
Через сорок дней пришел к Катьке с предложеньем. Та даже обиделась:
— Дед! Ты на себя глянь. Ты ж старше моего отца лет на десять. У тебя дети взрослых внуко имеют. А ты в мужики клеишься, иль мало ста рух в деревне твоих ровесниц. Шел бы ты к ним, старый черт!
— Я б может и пошел. Да и права ты. Только как позову старую каргу, ежли не справится с моим хозяйством.