Чужая боль
Шрифт:
У него все белки были в юбках. А зайцы в шортах.
Мальчишки… Они рисуют по-своему. Их не надо поправлять, они видят чище и честнее.
— Вон почему ежик хмурый?
— Человек грибы отнял. Выкопал прямо из норы. А моим бельчатам тоже на зиму надо. Если не будем делиться, как жить тогда?
— Белка, зачем тебе столько орехов?
— У меня зимой бельчатки будут.
— Смотрит на всех мальчишка и удивляется. Все работают, запасы заготавливают. А ему не дают помогать, говорят, что еще маленький, подрасти надо. А сколько расти?
Мальчишке надоело
— Что делаешь?
— Ем мух и комаров, чтоб расти и умнеть, так папа с мамой сказали.
— Ты поумнел?
— Пока нет. Умным стану в старости.
— Папа! Мама! Я не хочу есть до старости чтоб живот вырос больше головы, а ума в нем не было. Отпустите меня. Пусть я сам узнаю жизнь, но не буду жить под порогом, как этот мальчишка. Я хочу света, тепла и солнца, хочу увидеть траву, росу и радугу. Дайте мне увидеть жизнь, и я стану счастливым.
— Иди! — ответили пауки и отправились через порог.
…Анка вошла в дом с каким-то необъяснимым чувством страха. Все здесь было чужим незнакомым, и она поторопила дочь поскорее уехать в город.
Глава 5. ЗАГАДОЧНАЯ СЛУЧАЙНОСТЬ
Они уже собрали чемоданы и сумки, когда появился Сашка. Глянул на собранных в дорогу, спросил удивленно:
— А куда это вы собрались, на ночь глядя? Вы хоть на время посмотрите. Ни одной машины на дороге не поймаете. Автобусы и маршрутки уже не ходят. Случайные — все спят. Даю слово, что до города придется идти пешком. А это не близко.
— Как же нас одних оставили? — возмутилась Анна.
— Вот и обидно, что как чужих бросили!
— А вы и есть чужие. Только куда они сами подевались? Ушли в такую ночь и не предупредили. Это уже не по-людски. У вас хоть ключи имеются закрыть дом?
— Нет. Нам их не дали, — спохватилась Анна.
— А как же собираетесь уходить, оставив дом открытым каждому прохожему. Я бы на такое не решился. Давайте дождемся кого-то из хозяев, — предложил человек и стал присматривать место для ночлега.
— Вот тут, кажется, все подходит. Два широченных дивана, прекрасная софа, кресла на любой вкус. Спи, где хочешь. Главное, ничего не бояться. Этот дом у нас в деревне единственный такой. Второго, даже чуть похожего, не было никогда. Народ жил бедно. А эти из пархатых. Все прикидывались бедными, но сумели отгрохать хоромы и сами жили, не считая гроши. На что ни глянь, роскошь из каждого угла прет. Это не спрячешь, как ни старайся. Даже ручки на дверях из слоновой кости, да еще с позолотой. Штука не дешевая.
— Кончай чужое считать, язву получишь, — не выдержал Сашка. И добавил:
— Не хотел я сюда приходить на эти похороны. Люди эти мне чужие. С зятем, так и не коре- фанили. Чужим он мне так и остался. Вот мать у него, говорят, совсем иною была, потому в почете всегда держали. И до нынешнего времени. Я мало, что знаю о них, только понаслышке. Семья эта из необычных, загадочная. Один наш зять из лопоухих. Ни хрена не знает и ни в чем не разбирается.
— Таким жить проще, — отозвалась
— Может дураку всегда легко живется, но н когда ничего не перепадает, потому что дурак.
— Ну, тут ты, дочка, перегнула! Дурак не сумел бы тебя облапошить и жить столько лет, отвоевать у родни такой дом и все, что в нем. Я уж не говорю о сбережениях, а они нималые. Тут нужно хорошие мозги иметь. И я о покойном иного мнения. Что касается его мамаши, я ее не знаю близко, слышал, что была незаурядной женщиной. Не просто умной, а сверходаренной. Такие нынче уже не встречаются.
— Может, вы и правы, — вошел в комнату швейцар. Но на вопрос о ключах от дома лишь руками развел:
— Никогда их не видел и в руках не держал. Мне такое не доверяли, — присел на стул у двери. И заговорил тихо, почти шепотом:
— Хозяйка и впрямь была особой. Ни человек, сущий сатана. Было глянет на свечу, она ярким костром вспыхнет. А случалось и наоборот. Как-то гроза в пшеничное поле угодила. Ну и заполыхало зерно. А тут хозяйка подоспела. Свела руки в крест, упала головой наземь, огонь сам по себе погас и больше не загорался. Это то, что я своими глазами видел, рассказывали случаи и покруче. Нашему барину покойничку до своей мамки никогда не достать. Она сама как молния, а он гнилой пенек. Та была повелительница, а он холуй, — усмехнулся швейцар, и вдруг со стены ни с чего сорвался портрет хозяина, угодил швейцару по голове, тот заохал, свалился на пол, женщины перевязали его, уложили на диван.
— Лучше не стоит вспоминать плохое об усопшем, а вот кое-какие случаи я могу припомнить, — не заметил сдвинувшихся на портрете рядом бровей.
— Барчук тут жил. Дородный из себя человек. Ну, точно, как хорошо откормленный кабан. Только в костюме и в бабочке. Вот один раз решили они бал закатить на весь свет, чтоб удивить весь местный бомонд. Ну, а там девицы приехали. Одна другой краше. На какую ни глянь, сущий цветок. Вот тому болвану мать велела выбрать невестку, но такую, чтоб и ей по душе пришлась. Он и выбрал, такую, что все ахнули, — ухмыльнулся швейцар и продолжил:
— Она ж как роза рядом с кустом крапивы смотрелась с ним. А он, как прилип, ни на шаг от нее не отходил. На других внимания не обращал.
— Круто! — заметил Сашка.
— Плохо воспитан! — заметила Анна.
— Ну, это все мелочи. Приспичило той девке в лопухи. Дело житейское. Ну, а этот ферт набивается:
— Давайте вас провожу. Я знаю укромное место, где никто вам не помешает.
Девка и вовсе стушевалась. Ей бы в коляску и домой, но терпенья нету. Пока забиралась в свою карету, чулочки обмочила. А этот придурок попросил их на память. Та велела домой лошадей гнать. А он за нею. Короче, у самого дома догнал. Девка уже мокрые чулки снять успела. А он все клянчит. Ну, кинула ему в лицо, не велела больше подходить к ней и сама в тот дом ни ногой. Так восемь раз посылали сватов. Осадой взяли. На девятый раз дала согласье. Вот как мать слушался. На какую указала, на той женился. А уж била она его всякий день. Чем попало колотила. И никогда не жаловался. Раз мать выбрала, значит, заслужил.