Чупакабра
Шрифт:
Я уныло наблюдал за тем, как белошерстый царапает пером коровью шкуру. Шкура была старая, лежалая, но, тем не менее, все еще пахла едой. От этого в животе медленно закипало недовольное бурчание.
А я ведь сегодня только позавтракал, тоскливо подумалось мне. И то — каким-то мелким зайчишкой, не убравшимся вовремя с моей дороги. Не еда, а так, легкий перекус. Как бы так измудриться и намекнуть белошерстому, что я хочу есть?
Я протяжно, с подвывом зевнул, но человек даже ухом не повел в мою сторону, продолжая портить коровью шкуру. Так, ясно,
Я с сомнением покосился на окружающую меня сферу. Оглушит — это, конечно, неприятно, но не смертельно. Но если и это не привлечет ко мне внимание белошерстого, то придется отгрызть собственный хвост, чтобы утолить звереющий с каждой минутой голод.
Я еще немного поколебался, затем решительно вздохнул и потянулся носом к синей пелене.
Громкий треск и последовавший за ним звук упавшего тела заставил Тиллирета подскочить на месте. С пера сорвалась густая черная капля и скрыла под собой результаты стараний мага за последние пять минут. Бродяга обернулся и посмотрел на комнату через плечо.
Посреди магической клетки полутрупом лежал чупакабра и тихо подвывал. Сперва маг решил, что зверь воет от боли, но приглядевшись, заметил, что пасть у того плотно сомкнута, и звук доносится вроде бы как не оттуда. Подойдя поближе к сфере и внимательно прислушавшись, Тиллирет с удивлением понял, что странный вой исходит из живота чупакабры.
— Ну и что это означает? — недоумевающе спросил сам у себя маг.
В приоткрытых глазах зверя промелькнуло презрение. С трудом подвинув лапу к морде — оглушение сильно замедляло рефлексы — чупакабра взял ее в пасть и принялся медленно жевать, вопросительно поглядывая при этом на Бродягу. Тот с отвалившейся челюстью наблюдал за актом самопоедания. Убедившись, что его пантомима понята неправильно, зверь выплюнул лапу и обречено закатил глаза.
— Что это было? — опять-таки сам у себя спросил Тиллирет. — Ничего не понимаю!
— Тьфу, елки зеленые, чего тут понимать, — чупакабра раздраженно стукнул хвостом по полу. — Жрать я хочу. Ты кормить меня собираешься или нет?
Челюсть у мага отвисла до пола. Чупакабра с некоторым любопытством заглянул в открытый рот Тиллирета, словно надеясь обнаружить там желанную еду, но, увидев только вставные челюсти — между прочим, очень качественно сделанные, не отличить от настоящих — брезгливо наморщил морду и отвернулся.
— А… Э…, - выдавил из себя маг.
— Ну давай, соображай быстрее, — зверь осторожно сел на задние лапы. Действие оглушения уже проходило, но движения пока еще оставались замедленными.
— Ты говоришь? — Тиллирет наконец сумел выдавить из себя осмысленную фразу.
— Нет, блин, знаками изъясняюсь, — ехидно ответил зверь. Сомнений быть не могло — маг отчетливо видел, как двигаются челюсти чупакабры, а во рту шевелится розовый язык. — Жрать, говорю, хочу. Желательно, свежего сырого мяса. И чтобы обязательно с кровушкой!
Тиллирет сделал два шага назад и рухнул в вовремя попавшееся под ноги кресло. Одну руку маг прижимал к взволнованно стучащему сердцу, другую — к на глазах опухающей голове.
— Но как такое возможно?
— Очень просто, —
Маг представил себе, как могут выражаться охотники и дровосеки, и ему поплохело окончательно.
Я со смешанным чувством удовлетворения и злости наблюдал за растерянным лицом белошерстого. Людский язык был обязательным к изучению для каждого в нашем роду, независимо от способностей и умений, поскольку человеки были самыми злостными нашими врагами. А так всегда можно было отвести от себя беду, отбежав в сторонку и покричав что-нибудь душещипательное. Лучше всего срабатывали плач и крики: "Мама, где ты?"
Белошерстый наконец вспомнил про мое присутствие и посмотрел на меня. К своему ужасу, я заметил в его глазах любопытство молодого самца, впервые самостоятельно вышедшего в лес. Все, теперь он от меня не отстанет, пока не доведет до безумия бесконечными беседами. Никогда не понимал людскую привычку часами перекидываться словами. То ли дело мы — половину необходимой информации передаем через движения тела.
Белошерстый резко вскочил и выбежал из этой части берлоги. Я тяжело вздохнул и снова свернулся калачиком, стараясь игнорировать жалобные завывания пустого желудка.
Тиллирет судорожно копался в кладовке в поисках мяса. Сырого, да еще и с кровью, у него, понятное дело, не было, но для знакомства сойдет и копченое. Найдя долгожданный кусок, правда, совершенно не там, где ему полагалось быть, маг, с трудом удержавшись от того, чтобы не покрыть его благостными поцелуями, радостно прижал его к груди и побежал обратно.
Чупакабра с понурой мордой лежал, свернувшись калачиком и нервно подергивая ухом на каждое завывание собственного желудка. Маг сотворил в сплошной сфере небольшое окошко и просунул в него ароматное мясо. Зверь поднял голову и с недоумением принюхался к свалившемуся чуть ли не на морду куску.
— Что это?
— Копченое мясо, — ответил маг.
— Я же сырое просил, — чупакабра укоризненно посмотрел на человека, но Тиллирет только пожал плечами в ответ.
— Сырого нет, есть только такое.
Зверь еще раз принюхался к еде и осторожно отщипнул сбоку маленький кусочек. Неторопливо прожевал, словно распробуя, проглотил.
— Неплохо, — острые зубы впились в мясо уже серьезно.
Маг со смесью удовлетворения и любопытства наблюдал за тем, как три острых клыка — два сверху и один снизу — с легкостью рвут на части кусок.
— Это надо записать, — пробормотал он, не отрывая глаз от трапезничающего чупакабры и одной рукой нашаривая перо. Вляпавшись пару раз в зловредную чернильницу, Тиллирет опомнился и наконец соизволил посмотреть на стол. Подчиняясь взмаху руки мага, с записей исчезло уже впитавшееся чернильное пятно, а перо само прыгнуло на пергамент, приготовившись увековечивать гениальные наблюдения. Бродяга задумчиво пощекотал кончиком пера подбородок, собирая мысли в кучу, и принялся строчить.