Чудовища
Шрифт:
Она-то хоть и из другой слободы была, но я-то тогда давно уже ее заприметил. Как сейчас помню: иду я, значит, по лесу с подстреленной хрюческой тюкой за спиной, а она грибы собирает. И такая ладная, да и я парубок хоть куды! Она тогда, правда, испугалась, но потом попривыкла, разговаривать со мной начала. Я-то в те края все чаще стал захаживать.
Разузнала моя матушка о ней, тогда сватов и выслала, все как у людей, договаривались, правда, долго. Любава же у родителей одна из дочерей осталась. Сестры прошлой зимой от слабянки сгинули.
Любавушкины маменька с папенькой меня тогда, помнится, отобедать приглашали. Да все расспрашивали:
— А истинно сказывают, что ты, Михей, охотник ладный? Да на зверя всякого силки ставить умеешь?
— Истинно.
— А что, и оленя краснопятного, и рысь саблезубую изловить сдюжил бы?
На кой черт им олень краснопятный, я не разумел, он же ядовитый, но смело ответствовал:
— Сдюжил бы!
— Так что же, и нам оленя краснопятного и рысь саблезубую изловишь?
Тут я не выдержал и полюбопытствовал:
— Да на кой они вам сдались? То же звери несъедобные, а рысь, она еще и опасная. В силок такая поймается, ее же одними стрелами не убить, а близко подойти кто же осмелится?
— Стало быть, не так уж ты хорош, как сказывают.
Что делать, изловил я им и оленя краснопятного, и рысь саблезубую. С последней, правда, повозиться пришлось, до сих пор шрамы от когтей на груди. Да их за шерстью и не разглядеть. Родители Любавины из шкур себе шуб понаделывали и потом ходили в них всю зиму. Папенька — в шубе из рыси, маменька — из оленя. Гордые и довольные, аки невесть что.
А еще говорят:
— Больно уж ты шерстист, Михей, словно зверь лесной.
А себя они в отражении стоячей воды видывали? У матушки тонкие отростки вместо волос, когда ходит — они колышутся, а у папеньки — шипы да серые пятна по всему телу. И в кого только Любава уродилась?
— Я по Божьей милости, — изрек я, — от морозов лютых хорошо защищен. А с голой кожи что толку? На нее же и одежек не напасешься.
Толковали так долго, да сосватали, и в ту же осень свадьбу и сыграли. Перешла Любава в мою избу жить. Долго Бог нам детишек не давал, токмо спустя три года и отяжелела. Жалко токмо, матушка к тому времени на тот свет ушла. Я-то все думал: наконец внука узрит, радости-то сколько ей будет, ан не сложилось.
Галопом я ехал недолго, конь начал храпеть, и я его в шаг перевел. Хорошо хоть, погода ясная, следы хорошо видать. Отобедал прямо в седле теми сухарями, что Никодим дал, да огненной водой из фляги запил. По дороге куропатку подстрелил. Ехал я, значитца, а они из кустов в небо как сорвутся, только и слышно, что хлопанье крыльев. Ну, я одну и подстрелил, за задние лапки к седлу привязал и дальше поехал. Токмо к вечеру столбы дыма узрел.
Подъехал я к самому лагерю и смело к часовому обратился:
— Истинно ли сказывают, что вы много баб ладных пленили?
— А твое какое дело? Те чо, рыло
— А я охотник местный, тут недалеко изба моя посреди леса.
— И чо? — подбоченился часовой, а сам глядит волком, недобро глядит да хмурится.
— А бабы нет, вот я думаю, зачем вам столько? А мне хоть бы одну ночку с бабой провести. Куропатку дам. — Отцепив от седла, я поднял вверх свою добычу и повел речь дальше: — Я и еще куропаток наловить могу, и хрюческих тюк, и белопятных оленей. Токмо я переборчивый, сам бабу выбрать хочу.
— Ты, мужик, совсем сбрендил, что-ли? — изрек стражник. — Бабу за куропатку, где ж такое видывали?
— Так-то всего за одну ночку-то.
— Да и страшные те бабы, они же вырожденки.
— А коли страшные, так чаго же вы их себе забрали?
— Для Великого Всесожжения.
— Чаго? — поднял брови я.
— Праздник у нас такой, вырожденцев во славу богов сжигать будем, — объяснил часовой.
Тут уж я еле сдержался, чтобы в глаз ему охотничьим ножом не запустить. Сижу в седле, зубами скрежещу. Вот ведь гады!
Подошел к тому часовому еще один, сам высокий, широкоплечий, с окладистой бородой да шрамом через все лицо и глаз белый, где тот рубец проходит. Что-то ему тихо поведал и на меня косо глянул. Перемолвились они, бородач со шрамом мне и молвил:
— Пойдем со мной, охотник.
Ну, я спешился и веду коня в поводе за бородатым. А тот и молвит, шагая:
— Совсем один живешь?
— Ага, — кивнул я.
— И отчего же не женишься?
— Как раз собирался, да не выбрал пока, — сбрехал я, по сторонам опасливо поглядывая.
— Ты, я смотрю, парень крепкий, к нам в рать пошел бы?
— А отчего бы не пойти, — опять сбрехал я.
— А вот и бабы, — отворил он вход в большой шатер. Я Гнедка прямо у входа оставил и внутрь вошел, бородатый — за мной.
И правда, сидят женщины вокруг костра, друг к другу жмутся, большими ланьими глазами на нас зыркают. Все как одна из моей слободы. Тут уж я еле сдержался, чтобы в рыло тому бородатому не заехать. Ну, думаю, держись, Михей. Бери Любаву, и деру!
— Вон та, — показал я на Любавушку.
— А ты, парень, не промах, и глаз-алмаз, — почему-то повеселел бородатый.
— Ну а чо? Ладная баба, а если белопятного оленя изловлю, насовсем мне ее отдашь?
— Насовсем не отдам, — уперся бородатый.
— А если еще хрюческую тюку?
Ох, и недобро же он на меня покосился.
— Две хрюческие тюки! И дюжину куропаток, — добавил я, поразмыслив.
— Не велено.
— Отчаго же?
— Ты, охотник, чистокровный, а она вырожденка.
— И чо?
— Ты сам, добрый молодец, подумай, чо от такого брака родится? Еще худшие вырожденцы. Да и боги тебя покарают за союз с низкородной. Вырожденцы же не люди, это нелюдь! Ты просто нормальных баб еще не видывал. Вот поедешь с нами в город — там такие девки! И все чистокровные!