Чудодей

Штриттматтер Эрвин

Деревянным шагом он спустился с лестницы. Сапоги его скрипели. Они были из новой, совсем новой кожи.

— Фюрер знает души своих людей. До чего же быстро такая туманно-нежная душонка испортилась от игры и карты! — сказал Густав.

Станислаусу не следовало больше ходить к нему на квартиру. Станислаус повиновался. Он не хотел подвергать опасности ни Густава, ни себя. В пекарне им редко случалось поговорить по душам, ибо здесь был Хельмут.

— Что ты думаешь насчет военного спорта?

— Я

думаю, что его надо моторизовать.

Из одного запыленного уголка пекарни как-то выползла ссора. Разговор зашел о звездах.

— Я больше насчет земли, — сказал Густав, — Ты читал да читал, а где правда, так и не знаешь.

Станислаус поднял нос.

— Кто в нашем подлунном мире знает, где она?

Густав ощетинился.

— Диалектически рассуждая, ты, как все мещане, не читал ни одной политической книжки.

Мещане? Теленок Станислаус, что ли? Он загнул еще крепче:

— Кто прочел все, что написано под солнцем?

— Хо-хо!

Ссора высовывала голову из всех щелей. «Кс-с-с, кс-с-с», — шипела она. Интересно, кто мог в родной деревне Станислауса давать ему коммунистические книжки? Густав снял с ног шлепанцы и стал их с шумом выбивать один об другой.

— Ты бы еще громче орал, дурак!

Станислаус вспылил.

— Ты считаешь себя непогрешимым, как некий бог.

— По-твоему, коммунистам надо было тоннами возить книги к поганым грибам в деревню?

— Это я-то поганый гриб?

Они перестали разговаривать. Шли дни. Наступила минута, когда Густав не мог больше выносить ни мучной тишины, ни пения сверчков, ни разговоров Хельмута о мотоциклах. Сидя на ступеньках печи, он запел:

Я в лесу дремучем. Всюду тишина. Я хожу по сучьям. Всюду тишина. Даже птицы в гнездах Смолкли. Тишина.

Станислаус проглотил слюну, но упрямство было сильнее его.

— Поганый гриб не понимает таких вещей.

Густав сунул голову в пустое ведро и прохрюкал:

— Привет от непогрешимого бога звездному королю!

Привет прозвучал словно из могилы. И опять слышно было только, как падает мучная пыль.

Станислаус получил второе письмо от своих племянниц. Большое спасибо, писали девочки, за семейные фотографии! Отца на государственный счет послали на грязевой курорт. Станислаус показал Густаву письмо. Густав прочел его в укромном углу, где стояла плевательница.

— Тоже один из непогрешимых!

Станислаус потерял терпение.

— Дашь ты мне какую-нибудь книжку из ваших или не дашь?

Густав спокойно положил письмо себе под шляпу.

— Ты где живешь, на луне? Все мои книги я отдал, их сожгли! — Пусть Станислаус не

воображает, продолжал он, что такой человек, как он, Густав, интересуется этой растленной литературой и, может быть, даже прячет на чердаке в какой-нибудь развалившейся печной трубе. — Ну как ты мог подумать, что я хитрее гестаповцев!

Густав вытряхивал мешки. Он стоял в облаке мучной пыли, как слетевший на землю ангел в шляпе. Ангел еще раз поднял голос:

— Спустись сам в мой погреб. И если ты найдешь под картофелем небольшой ящичек — а такие случаи, говорят, довольно часто бывают, — то можешь взять себе оттуда что пожелаешь, мне нисколько не жалко! Но как взять там, где нечего брать!

Станислаус намеренно надорвал свою пекарскую рубашку. Он ждал, что Густав позовет его к себе. Густав не замечал дыры на рубашке. Станислаус увеличил прореху. Густав все же не видел ее.

— Ну, что ты надумал насчет военного спорта? — спросил хозяин. Он растирал между пальцами запудренную мукой паутину. — Я, конечно, не заставляю тебя…

— Я подумал на этот счет.

— Ну?

— У них там солдатские учения.

— Конечно!

— Мне не хочется.

— Ты с Густавом говорил?

— Я с Густавом не разговариваю.

— И о левых книжках вы не говорите?

— Нет!

Станислаус погрузил руки в тесто для солдатского хлеба. Руки хозяина принялись катать скалку. Они не могли жить без того, чтобы не ощупывать, не обстукивать что-либо. Скалка с грохотом покатилась через бадью.

— Что тут поделаешь?

Трудно было сказать, к кому или к чему был обращен вопрос хозяина — к скалке, к самому себе или к Станислаусу.

Солнце пробежало свой летний путь. Наступила осень. В такой же серый день, как утоптанный мучной пылью пол, Густав не явился на работу.

В обед пришла в пекарню его жена, заглянула во все уголки, прислушалась и заговорила быстро, как всегда:

— Он не в санатории, велел он вам передать. Он уехал без проводника на собственный счет, велел он вам сказать. И чтобы вы не подумали взять у меня из погреба картофель, велел он вам особенно вдолбить. От себя лично скажу вам — я рада! Этот вечный страх! Вы меня поймете, а ящик, что стоял под картофелем, я сожгла.

Фрау Гернгут засеменила на кухню и там поговорила с хозяином. Хозяин дрожал. Ни глаза, ни руки его не знали, куда себя деть.

В Станислаусе все замолкло. Он почувствовал себя осиротевшим. Густав, все его речи, все его мысли заняли в жизни Станислауса гораздо большее место, чем он признавался себе. От Густава исходило отцовское доброе, но требовательное тепло.

Место Густава занял новый подмастерье. Это был недоросток, он производил впечатление карлика. Его голос звучал, как из погреба. Он всегда настороженно ждал оскорблений. Грубые люди сделали его чувствительным и хитрым.