Чудодей

Штриттматтер Эрвин

— Каким ты видишь мир, Эмиль?

— Я-то его вижу, но он меня не замечает. Надо урвать себе немного счастья.

— Счастья?

— Я попрошу у хозяина разрешения брать отработанную муку для подсыпки. Хочу выкормить поросенка.

— А дальше?

— Об этом нельзя говорить.

Станислаус мерз. Неужели опять скитания?

— Ты думаешь о Густаве, — сказала хозяйка.

— Думаю, признаться!

— Бедняга Густав!

У Станислауса вдруг раскрылись глаза на хозяйку.

Точно серенькая совушка, бродила

она, вечно кашляя.

— Кхе, кхе, был у меня сын. Ученый. От книжек, бывало, не оторвешь, вот как тебя. Умер он у меня. На току, на стоге сена. Кхе, кхе, нужно это ему было? Когда его принесли, в волосах его еще торчало сено. Не убегай ты вслед за Густавом, кхе, кхе!

Первый снег опушил карнизы витрин, он падал мягко, но неотвратимо. Станислаус посмотрел на хозяйку: серенькая совушка превратилась в молящую мать. Он обещал ей остаться.

Зимние ночи застали одинокого чудака в его каморке. Он писал. Он писал со страстью, исписывал страницу за страницей. Опять он задумал роман. Герой романа, рабочий подмастерье, походил на некоего Станислауса Бюднера; он знал те же печали и те же радости, что Станислаус Бюднер, и так же блуждал где-то между мучной и звездной пылью.

Герою нужна была невеста. Станислаус сотворил ее из букв и слов. Тоска, как комар, так и звенела в ушах. Когда он хорошенько рассмотрел невесту героя, он увидел, что она похожа на девушку с грудным голосом, которую он встретил в парке. Он рассердился, схватил себя за ворот рубахи и сам себя встряхнул:

— На меньшее никак не согласен, а?

Через неделю он разорвал все, что было написано. Он рвал бумагу на полоски, мельчил на снежные хлопья, бросал их в окошко и со злостью кричал вслед парящим обрывкам:

— Вот так выходит в свет твое произведение!

Он решил учиться и ни на йоту не отступать от своего решения. В какой-то газете прочитал объявление, занявшее целую газетную полосу. «Путь открыт для всех! Почему вы не учитесь?»

В самом деле, почему в сущности ему не учиться? Никаких колебаний больше. Подавай сюда курс наук в письмах! Он прочел благодарственные отзывы людей, которые «по методу Ментора» доучились до «магистра медицинских наук», «магистра ветеринарных наук», «магистра философии». Станислаус поставил себе целью стать «магистром поэтических наук».

Он написал в институт. Когда он отложил перо, его бросило в жар, точно от высокой температуры. Он собрал горстку снега с крыши и приложил ко лбу, взглянул на зеленоватые морозные звезды, в знак клятвы поднял руку и уткнулся двумя пальцами в скошенный потолок своей каморки: «Не отступлю от учения до тех пор, пока всюду и везде не услышу: — Добро пожаловать, господин доктор!»

Станислаус заполз в свою каморку.

38

С помощью науки Станислаус приобретает уменье все раскладывать на составные части. Мефистофель в образе приверженца солдатского хлеба совращает Станислауса с пути истинного, но хозяйка пекарни выручает его.

Станислаус

учился. Год за годом никуда не выходил он из своей каморки, все свои свободные часы посвящал науке и узнал, что вода это не вода. Раньше вода утоляла его жажду, обмывала ему лицо и руки, а теперь это была химическая жидкость, соединение кислорода с водородом. Он узнал, что подброшенный вверх камень не падает, а испытывает на себе закон притяжения. Он вымерял обжитые уголки своей каморки; они превратились в прямые углы, и ему стало известно, что это помещение содержит семь кубометров кислорода, углерода и ноль кубометров азота. Он научился делать разбор стихотворений Гете и спрашивать:

— Что хотел сказать нам поэт в этом произведении?

«Горные вершины спят во тьме ночной…» Станислаус слышал в нем шум леса, а его заочный учитель поправил его: о лесном шуме в этом стихотворении, мол, ничего не говорится, и поэтому Станислаусу за его работу и анализ стихотворения ставится низкий балл. А что он мог сделать? Лес для него все-таки шумел в этих строчках. Он узнал, что солнце по-французски soleil, а по-английски sun. Отныне все предметы и всех людей своего окружения он называл трояко. Сам он был пекарь, boulanger и baker.

Щеки у него ввалились, его постоянно била лихорадка любознательности. Лоб покрылся сетью морщин, волосы посеклись и начали редеть.

Кашляющая хозяйка намазывала ему хлеб с двух сторон. Он на ходу жевал бутерброды, повторял заданные уроки и декламировал. Хозяйка окружила его материнской заботой, но худые щеки его не полнели.

— Ты доучишься до чахотки.

— Никто, кроме меня, от этого не пострадает, — сказал Станислаус, но озабоченный взгляд хозяйки все же согревал его.

— Смотри, дождешься, что тебя с книжкой в руках замертво вытащат из твоей каморки. Выпей стакан сливок! Немедленно!

Он пил не сливки, а воду, белки, протеин и молочные жиры.

Заочные учителя давали совет, как распределить занятия. Это были правила для тех, кто высыпается. Но не было никаких указаний для ночных учеников, которые в течение дня ворочали уголь в подвале под пекарней; не было специальных указаний для пекарей, у которых рабочий день начинался в пять утра и которые, надышавшись мучной пылью и запахами брожений, вползали в затхлый воздух своей чердачной конуры.

Бывали вечера, когда Станислаус, сидя за своим маленьким столом, через четверть часа засыпал и просыпался лишь от голоса хозяина; стоя во дворе и сложив ладони рупором, хозяин кричал в окна:

— Всем ученикам встать!

Станислаус научился перехитрять сон. Как только он чувствовал его приближение, он вставал и принимался ходить по своей каморке взад и вперед, стукаясь о стенки большими пальцами ног.

— Спать, dormir, to sleep… Кровать, lit, bed, да, да, слова эти существовали, но не для него. Он погружал руки в холодную воду, пока сон наконец не рассеивался.

Он приобрел много знаний, но не был уверен, стал ли мудрее и умнее от этого. Не было никого, с кем бы он мог себя сравнить.