Чуден Днепр

Берг Дан

Ехали казаки. Вольные, запорожские. Завидели еврейский стан и расположились на привал поближе к недругам, дабы те и зреть и слышать могли, как богатыри едят, пьют, поют. Время обеда приспело, и не грех покуражиться над пришельцами в чужой земле, напомнить, кто Днепра и степи хозяин.

Сжались еврейские сердца, и неуютно мыслям. А запорожцы пируют. Чарка за чаркой. И поют. Голосисто поют, заслушаешься. Славят чудный Днепр, восхваляют удалую Сечь.

Вышел бандурист, и зазвучала грустная песнь. Ждет казачка возлюбленного, а воин

пал от татарской сабли, но не верит молодая злой вести, клянется ждать целый век.

— Будет слезу вышибать! — воскликнул кто-то из казаков.

— Эй, Шилохвост, где ты там? — подхватил другой.

— Выходи, Микола, сыграй, что нам повеселей, а вон тем — пострашней! — крикнул третий и указал в сторону соседей, поспешно собирающих свой скарб.

Тут выступил вперед красивый видом муж, одежда на нем не казацкая. Два запорожца настелили деревянный помост. Дивчина в вышитом сарафане и в сапожках взошла на возвышение. Микола ударил по струнам. Черноокая звонко-звонко запела, застучали каблучки в такт:

“Iхали хозари iз Дону до дому,

Умовляли Галю iхати з собою.”

Глядя на лихую певунью, Иона встрепенулся, свою казачку вспомнил: “Иванка, мечта моя…”

Пассажиры кибитки поскорей расселись по местам. Мотл взмахнул кнутом. Вперед, от беды подальше. И не станем упрекать в робости тех, кто, страшась, гонит из сердца страх. Разбойничий свист, стук каблуков и слова лихой песни неслись кибитке вдогон:

“Козаки почули, до лiсу майнули,

Жидiв порубали, Галю врятували.”

Слезы у Ионы на глазах.

В тексте использованы фрагменты казацкой песни.

Глава 5

Степи и Днепра хозяева

1

Бог дал Ефрему и Евдокии одно единственное чадо.

Ефрем еще нестарый казак, он полон страсти к войне, любви к боевым товарищам и нежности к сабле и мушкету. Годы супружества пришлись на время бражничания, походов и битв. Не часто, три или два, а то лишь один раз в году выпадало Евдокии млеть в объятиях мужа-воина, изведывать его неумелые ласки. Ефрем мало поднялся по лестнице казачьей иерархии, и зависть боевых друзей обошла его стороной, и верно поэтому и был он любим удалой братией.

Доля Евдокии походила на долю многих казацких жен — тревожиться, ждать и молиться за защитника и добытчика. А еще привечать всяческие заботы и хлопоты, обо они теснят из головы страх раннего вдовства. Куда приложит женщина праздные силы души? Евдокия всю себя отдала обожаемой дочери Иванке, найдя в этом счастливое спасительное средство против скудости мужниной любви. И зерна благородства и разумения замечательно взошли на доброй почве. Последний год все чаще Евдокия видит, как дочь томится и печалится, но мать не обронит нечуткого намека, дожидается, пока юное сердце не откроется своей волей.

Не все запорожцы живут одной лишь войной и оставляют жен на маету одиночества и пытку искушений. Есть и другая кагорта.

Принадлежащие к ней селятся в деревнях среди крестьян и мирным трудом добывают свой хлеб. Гром походных барабанов собирает их лишь для больших и редких кампаний. Эти казаки смело берутся за любое дело и неизменно становятся лучшими строителями и землепашцами, ковалями и кожевниками, плотниками и колесниками, рыбаками и охотниками. Дома их полнятся всевозможным добром, хотя горницы не украшены, как у Ефрема, дорогими военными трофеями — мечами дамасской стали, турецкими коврами да резным стеклом венецианской работы.

2

Грядет война, предстоит поход. Это слухи. Но казак знает, слухи о приближении войны верны всегда. И с ляхами можно воевать, и татарам нос утереть, и евреев пощипать. Легко начать войну, да кончить ее мудрено. Жизнь привольна, как степь, пенится, как днепровская волна.

Походу предшествует пиршество, и оно начинается с песен. Украина звенит песнями. Искусные голоса, какими столь богат этот край, лучше всяких картин и книг представят мощь и красоту великого народа, его горе и веселье, слезы и смех. И даже в сердце сурового рубаки проникнут нежные звуки цветущей страны и не потонут в бешеной музыке битв.

Ефрем и верные его друзья с утра разложили костры в степи, запасли поленья, привезли бараньи туши, хлеб, окорока, сало, зелень, бочки с медом и горилкой. Уселись вкруг. Бандурист заиграл, запел.

“Оставляю тебя, моя милая, одному богу.

Жди меня, пока возвращусь из дальней дороги.”

Казаки слушают. Бритоголовые, усы свисают до самых ключиц. Загорелые худощавые тела обнажены по пояс. Широкие плечи. Мускулы рук вздуваются, выдавая силу огромную, достойную, по-пустому не растрачиваемую. У каждого сабля за поясом.

Поспело мясо на огне, разложена снедь, откупорены бочки. Выпита первая чарка, за ней другая, третья. Начало положено. Славное начало.

Пришло время беседы. Мужской, неторопливой, степенной — настоящей казацкой застольной беседы.

— Скажите-ка братцы, а слыхал ли кто из вас, будто есть на белом свете армия, сильнее нашей, запорожской? — сказал для зачину Ефрем.

— Я еще молодой казак, в одной всего битве рубился, но так думаю, дядя Ефрем, нет в мире войска сильнее запорожского! — уверенно заявил Милован. Он быстро захмелел, что было удивительно, ибо годы, проведенные в киевской бурсе, закалили его.

— Молодость не помеха проницательности, — с важностью заметил пожилой боец Златоус, добавил горилки в чарку Миловану и подмигнул Ефрему.

— Только среди казаков можно встретить истое товарищесто! — воскликнул Ефрем и обнял за плечи Златоуса.

— И никто не перепьет казака! — добавил Милован.

— Вот, говорят, воздай своим достоинствам наедине с собой и не хвались перед другим. Верно сказано, но не про нас. Мы-то, казаки, все, как один — одно тело и одна душа, — заключил мудрый Златоус.