Что-то случилось
Шрифт:
– Для чего мне, чтоб ты разнес меня в пух и прах?
– Так уж ты устроена, моя милая. Непонятно? И во мне хочешь вызвать именно эти чувства. И это непонятно? Думаешь, и мне непонятно?
– Про что ты?
– Про то самое.
– Твои чувства мне в высшей степени безразличны, – высокомерно возражает она.
– Тогда чего ради утруждать себя этими разговорами? – подхватываю я ее высокомерный тон.
– Про что ты?
– Да про то, что, если чувства мои тебе уж так безразличны, чего ради вообще заводить со мной разговоры?
– Так что же мне делать?
– Значит, что-то тебе от меня нужно.
– Но ты ведь удивляешься, почему я кусаю ногти,
– Ну, что ты много ешь – это уж вовсе не моя вина.
– А как насчет всего прочего?
– Я и сам ем слишком много.
– Ты обо мне не очень-то высокого мнения, – заявляет она. – Ведь верно?
– Да, сейчас не очень. А сама ты сейчас собой довольна?
– Я только старалась говорить правду.
– Чушь.
– Ты же хочешь, чтобы я говорила правду, верно?
– Нет.
– Не хочешь?
– Конечно, нет. На что мне это?
Таким вот неожиданным ответом мне всегда удается взять над ней верх, и в первые мгновенья она теряет дар речи, а потом начинает заикаться и еще сильней жалеет, что вломилась ко мне в кабинет и сцепилась со мной. Если она пытается продолжать спор, голос ей изменяет и она бормочет едва слышно (я притворяюсь, будто вовсе ничего не слышу, и ей приходится повторять чуть не каждое слово) или все кончается мелодраматическим взрывом: она кричит что-то злое и невнятное и выскакивает вон, стукнув кулаком по столу или хлопнув дверью, это поражение. (Я всегда с легкостью могу взять над ней верх.) Но уроки эти, кажется, не идут ей впрок (или пошли впрок, и ее самоубийственно влечет к этим безрадостным поражениям), и вот мы вновь и вновь ведем эти «откровенные», «правдивые» споры насчет денег, секса, марихуаны, наркотиков, чернокожих, свободы (ее личной свободы), насчет того, что она курит, сквернословит, поздно ложится, не готовит уроки, грубит, возмутительно разговаривает с матерью; споры эти вызывают досаду, отнимают время, унижают нас (она потешается надо мной, потому что я полнею. И лысею. А я, более искусный, проворный, опытный, больше знающий, остроумно даю ей сдачи). Я всегда ухитряюсь выиграть, хотя нередко после чувствую себя уязвленным.
– Что ты сделаешь, если я приведу домой чернокожего дружка? – спрашивает она, стараясь меня поддеть.
Это на редкость искусный удар – чтобы его отбить, требуется молниеносная сообразительность, жена моя, уж конечно, разбита наголову. Податься некуда, и меня одолевает искушение вручить дочери пальму первенства: скажи я – я не позволю, значит, я расист, скажи я – не возражаю, значит, мне безразлична родная дочь. Жена попалась: принимает ее слова всерьез. Мне удается уцелеть: обхожу капкан стороной.
– Я все равно буду покорно просить тебя, чтобы ты убирала свою комнату, – быстро нахожусь я. – И перестала читать мою почту и показывать своим друзьям сообщения банка о состоянии моего счета.
Ну конечно же, я расист. И она тоже. А кто, черт возьми, не расист?
– Это не ответ. – У нее хватает ума рассердиться. – Сам знаешь.
– Вот приведешь, тогда увидишь, – усмехаясь, подзадориваю я. Бросить нам такой вызов она, конечно же, еще не готова.
Ей хочется получить с меня обещание, что у нее будет своя машина. За это она готова пообещать, что бросит курить. Прежде я запрещал ей курить, объяснял, что от этого бывает рак, а потом так устал пререкаться по этому поводу, что махнул рукой – курит, так курит, пусть ее, несмотря ни на какой рак. (Сперва я делал все что мог, как и положено заботливому родителю. А все без толку.) Теперь она (по ее словам) регулярно
– А я курю, – упорствует она. – Даже затягиваюсь. По-моему, у меня это уже вошло в привычку, наверно, теперь я не смогу бросить, даже если захочу.
– Дело хозяйское, – безмятежно отзываюсь я.
– Больше пачки в день, иногда две пачки. Ты же не хочешь, чтоб я трусила и скрывала?
– Да.
– Что да?
– Хочу.
– Правда?
– Конечно.
– Хочешь, чтоб трусила?
– Да.
– Что ты имеешь в виду? – Глаза ее затуманились, в них растерянность, губы дрожат. Опять я взял над ней верх.
– Конечно же, я хочу, чтоб ты трусила, – говорю я весело. – Чтоб трусила курить, трусила произносить все эти мерзкие срамные слова и выражения, которыми ты так щеголяешь.
– А сам как же?
– Я взрослый. И я мужчина.
– А мама как же?
– Мама такие, как ты, не употребляет.
– Мама уж чересчур скромная.
– А ты еще девочка.
– Мне шестнадцать.
– Пятнадцать с половиной.
– Почти шестнадцать.
– Ну и что?
– Больше тебе сказать нечего?
– Что, например?
– Когда мы спорим, ты всегда норовишь меня оборвать. Тебе кажется, ты это ловко придумал.
– Разумеется.
– Ты все язвишь.
– Будь трусишкой, – язвительно отвечаю я. – Я сейчас и не думаю язвить. Тогда всем нам будет легче. Это совет приятеля, совет любящего отца юной дочери. Будь трусишкой, удирай на крыльцо или в гараж, когда придет охота накуриться табаку или той гнусной травки, или чем ты там еще занимаешься, что хочешь от нас скрыть. И закрывай дверь своей комнаты, чтобы мы не слышали, как ты жалуешься на нас по телефону всем своим подружкам, и не видели гнусных секс-книжонок, которые ты читаешь, взамен того, что требуется читать школьнице. Так тебе многое сойдет с рук. Если будешь как следует трусить. Просто старайся, чтоб я всего этого не знал. Потому что, если я узнаю, я должен что-то предпринять. Должен выразить неодобрение, рассердиться, наказать тебя и прочее, а от этого мало радости и тебе, и мне.
– А тебе почему? – интересуется она.
– Потому что ты моя дочь. Как-никак мне мало радости, когда тебе плохо.
– Вот как?
– Да, так.
– Ха!
– И потом обидно тратить зря столько времени: воевать с тобой, кричать на тебя, – у меня есть дела поинтересней.
– Например?
– Да мало ли.
– А все-таки?
– Работать. Читать журнал.
– Ну почему ты так говоришь? Почему ты так со мной?
– Как?
(Я не знаю.)
– Сам знаешь.
– Нет, не знаю.
(Знаю.)
– Ну почему ты никогда меня не похвалишь, а уж похвалишь – так сразу берешь свои слова обратно?
– За что хвалить?
– Тебе всегда надо, чтоб за тобой осталось последнее слово, верно?
– Нет.
– Вот видишь?
– Больше я не скажу ни слова.
– Теперь ты стараешься все обратить в шутку, – с упреком говорит она. – Ты всегда стараешься все обратить в шутку, верно?
(Мне жаль, что так вышло. И немного совестно. Но стараюсь этого не выдать.)
– Позволь мне теперь поработать, – спокойно говорю я.