Чтиво
Шрифт:
— Но тогда… не проще ли использовать кино? — парировал обескураженный Пфефферкорн.
Вздохом Сейвори дал понять, что собеседник тугодум.
— Господи, неужели и там? — спросил Пфефферкорн.
— Вообразите, чем бы оно все обернулось, если б вы подписали контракт с киностудией. Мы сработали наперехват.
— Теперь я совсем ничего не понимаю.
— Что вам известно о Злабии? — спросил Сейвори.
43
Пфефферкорн рассказал.
— Не много, — сказал Сейвори.
— Что ж, казните.
— Припомните, когда вышел ваш первый
— В восемьдесят третьем.
— Не тот. Другой первый.
— Около года назад.
— А не припомните ли каких-нибудь недавних событий в Злабии?
Пфефферкорн задумался.
— Покушение на этого… как его…
Сейвори усмехнулся:
— Первый приз. Для справки: «этот как его» — Верховный Президент Восточной Злабии Климент Титыч, жутко богатый и злобный психопат, который очень не любит, чтобы ему дырявили задницу.
— При чем тут моя книга?
— Давайте вспомним ключевое обстоятельство: книга не ваша.Верно?
Пфефферкорн промолчал.
— «Одним плавным движением», — сказал Сейвори.
— Что?
— «Одним плавным движением». Фраза-метка. Украденная рукопись была не закончена, и вы с ней не церемонились.
— Требовалась доводка.
— Не такая. Сколько «одних плавных движений» вы удалили?
— Клише, — сказал Пфефферкорн. — Бессмысленное.
— Нет, вы прикиньте. Сколько?
Пфефферкорн не ответил.
— Двадцать одно, —сказал Сейвори. — Три оставили. То есть уничтожили семь восьмых кода. Превратили его в шифровальный швейцарский сыр. Одному богу известно, как агенты сумели что-то прочесть. Однако сумели. Бац! — и президент Восточной Злабии в реанимации. Поначалу мы решили, что отметились западные злабы. Все так думали. Уже четыреста лет те и другие держат друг друга за глотку. Но потом один наш «крот» прислал шифровку о провале операции. Мы всполошились. Какая операция? Мы ничего не планировали. Вскоре выяснилось, о чем речь. Но мы не могли понять, как был отдан приказ. До вашего вмешательства в украденной рукописи не было ни слова о ликвидации Титыча. Всего лишь обычные указания по сбору разведданных. Причем в ЗападнойЗлабии. Больше того, книга не могла увидеть свет, ибо после смерти Билла мы приказали уничтожить все его файлы. — Сейвори задумчиво потеребил губу. — Хотя можно сказать, что ваша правка уничтожила текст. Ни то ни се. Рукопись избежала резака, но попала к вам, и мы получили орду взбешенных засранцев, то бишь восточных злабов. Дело в том, что Титыч, хоть безжалостный тиран, тот еще популист. Рожден в нищете, «свой в доску» и прочая мура. Для нас он заурядный постсоветский диктатор. Но для крестьянина, в крытой соломой хибаре обитающего вместе с выводком из шести-восьми дистрофичных недоумков, у которых на всех десять, хорошо двенадцать, зубов, он Джек, мать его, Кеннеди. Постарайтесь понять злабов. Им обидно.
— Я подстрелил президента Восточной Злабии, — сказал Пфефферкорн.
— Сила печатного слова и все такое. Сейчас главное — остановить кровопролитие. — Сейвори встал. — Вот тут ваш выход.
— Как это? — насторожился Пфефферкорн.
Волоча ноги, старик подошел к шкафу и стал выдвигать ящики:
— Нужно кем-то заполнить вакансию, открывшуюся после Билла. Учитывая
Он достал толстую рукопись, перехваченную резинками, и бросил ее на стол.
— Осалил! — сказал Сейвори. — Вам водить.
44
Титул гласил: «Кровавая ночь».
— Дальнейшее развитие темы, начатой в «Кровавых глазах», — сказал Сейвори. — Кроме того, весьма интересная эволюция героя, воистину поэтические описания природы. Убойные постельные сцены. Парни по праву гордятся своей работой.
— Это гнусно, — сказал Пфефферкорн.
— Будет вам корчить цацу.
— Это шантаж.
— Есть такое слово, «сотрудничество».
— Какое сотрудничество, если нет выбора.
— Выбор всегда есть, — сказал Сейвори. — Однако за каким чертом отказываться? Нет, можете, конечно, но тогда кранты вашим публикациям. Открою маленький секрет, Арти: вы бездарь. Я прочел вашу первую книгу. Шлак. А вот еще секрет: я читал ваши интервью. Наведался в ваше новое жилище. Увидел достаточно, чтобы понять: вам нравится положение известного автора. Само собой. Ваша новая жизнь гораздо приятнее старой. Нужно быть дураком, чтобы от нее отказаться. И ради чего? Вам предлагают сделать то, что вы уже делали. Я даю вам шанс спасти репутацию, послужить стране и поднакопить на безбедную старость. Невообразимо выгодная сделка. Другой бы вылизал мне задницу.
Пфефферкорн молчал.
— Можете отказаться. Встать и уйти. Но тогда не обессудьте. Бог с ним, что добавите мне мороки. Дело не в том. Вас жалко. Вы меня понимаете, правда? Я вас разоблачу. Придется. По справедливости. Вот уж будет пиршество для прессы, а? Только представьте: смешают с грязью вас, вашего агента, издателя и ваших близких. Провоняет всякий в радиусе пятидесяти миль от вас.
— Тогда и я вас разоблачу.
Сейвори ухмыльнулся:
— Валяйте. Так вам и поверят.
Наступило долгое молчание.
— Карлотта знает? — спросил Пфефферкорн.
— В полном неведении.
— Пусть и не знает.
— Конечно, если сами не расскажете.
Вновь повисла тишина.
— Что произошло с Биллом?
— Богом клянусь, несчастный случай на воде, — сказал Сейвори.
Молчание.
— Фраза-метка — «Поспеши, у нас мало времени». Усвоили? Окажите любезность, не трогайте ее. А лучше не лезьте в текст вообще. И так хорошо. Уймите желание метить свою территорию, и все будет чудесно. — Сейвори встал и протянул ладонь: — По рукам?
45
— Я в восторге, — сказал литагент.
— Спасибо.
— Если честно, меня аж в пот бросило от той муры насчет… Но сейчас главное осознать, что мы заполучили самородок. Чистейший. Высшей пробы самородок.
— Спасибо.
— Эволюция героя — ваш конек. А дочь… простите, у меня скверная память на имена…
— Франческа.
— Да, Франческа. Потрясающий персонаж. Сцена, где она крадет рубин из бабушкиного ожерелья и подменяет его стекляшкой из сломанного медальона, который покойной матушке подарил ее любовник, предшественник Шагрина, — это что-то! До чего же ловко: упомянули прежнего любовника и тотчас бросили намек, что Шагрин причастен к его смерти… Ей-богу, нет слов.