ЧМО
Шрифт:
Музыка смолкла.
НОВАЦКИЙ. В чем дело? Почему мы не веселимся?.. Неужели вы мне не рады?.. Это смущает? (Показывает на робу.) Могу снять. Но вы же все равно не забудете, где я провел последние пять месяцев и как я туда попал!.. Что произошло, люди? Мы же, действительно, хотели как лучше! Мы, действительно, хотели создать разумный и справедливый порядок жизни – вместо бардака, где нами командовала разная пьянь!
Появляются ХАЛЯВИН и СТАРШИНОВ.
ХАЛЯВИН. Ты про кого это говоришь, Новацкий?
НОВАЦКИЙ. Про вас, Игорь Иванович.
СТАРШИНОВ. И про меня?
НОВАЦКИЙ.
ХАЛЯВИН (Старшинову). У вас не появляется иногда ощущения, что они нас недостаточно уважают?
НОВАЦКИЙ. Что же произошло тогда, в Таежном? Ведь первый раз в жизни мы получили возможность жить так, как хотим, получили свободу! Вы только вдумайтесь: свободу! И чем кончилось?
СТАРШИНОВ. Свободу получить нельзя. Ее можно лишь…
НОВАЦКИЙ. Знаем, слышали! Добыть трудом. Обрести в бою.
СТАРШИНОВ. И трудом не добыть, это же не зарплата. И не обрести в бою. Свободу можно только выстрадать. И если вы в самом деле хотите что-то понять, начинайте с начала. Вашу свободу вы просто купили. Если быть точным – за две бутылки водки. У начальника лагеря.
ХАЛЯВИН. Что это за намеки? Что у меня купили?
СТАРШИНОВ. Мы же говорим о сути, не о форме. Напомнить? Отбой был в 23 часа. А дискотека, которую устраивали по соседству студенты, кончалась заполночь. Понятно, что и наши толкались там до конца. (Показывает на пустые раскладушки).
ХАЛЯВИН (проходя между ними). Безобразие! А завтра половина к подъему не встанет! Трактором поднимать! Все, хватит разговоров, больше никаких дискотек, только по воскресеньям!
НОВАЦКИЙ. Игорь Иванович, несправедливо! Почему из-за нескольких человек все должны страдать?
ХАЛЯВИН. А почему я и другие педагоги должны утром бегать и поднимать вас? Это справедливо? Только о своих удовольствиях думаете. Как дети. А вы давно уже не дети!
НОВАЦКИЙ. Ну, поехали! Дети, не дети! А сами только и знаете, что запрещать! Из лагеря ни на шаг, отбой в 23. Мы и будем вести себя, как дети, пока для нас есть только одно слово «нельзя»!
ХАЛЯВИН. А ты хотел, чтобы все можно? Из лагеря хоть куда? И отбой в час ночи?
НАВАЦКИЙ. Отбой вообще отменить.
ХАЛЯВИН. А на работу как вас поднимать? И так половина норму не выполняет. Отмени отбой – вообще будете спать в борозде!
НОВАЦКИЙ. Вам что важно: чтобы мы ложились в 23 или чтобы норму выполняли? Давайте так и договоримся: все выполняют норму на сто процентов, а когда мы ложимся – не ваше дело. И за порядком будем сами следить. А вы в наши дела вообще не вмешиваетесь.
ХАЛЯВИН. Представляю, что начнется! А кому отвечать?
НОВАЦКИЙ. Вот так всегда: то без пяти минут руководители…
КОНОВ. Не горячись. Обижаете, Игорь Иванович! Мы и сейчас за порядком следим, не допускаем ничего такого. Не верите? Вот буквально только обнаружили две бутылки водки. (Достает из-под раскладушки бутылки.) И никто не признается, чьи. А у нас насчет этого дела –
НОВАЦКИЙ. Сознательность жуткая.
КОНОВ. Даже не знаем, что с ними делать. Нужно вылить, наверное? Фу, гадость какая!
ХАЛЯВИН (взял водку, взглянул на этикетки). Канский разлив. Действительно, гадость. А что, давайте попробуем! А то мы в самом деле: взрослые, взрослые, а как до дела доходит… Но смотри, Новацкий, чтобы все было в полном ажуре!
НОВАЦКИЙ. Игорь Иванович!
КОНОВ. Спите спокойно, дорогие товарищи.
ХАЛЯВИН (передает бутылке Старшинову). Эту гадость нужно немедленно уничтожить!
СТАРШИНОВ. Пошли. Только в столовую за огурцами зайдем…
Уходят.
НОВАЦКИЙ. Гениально! А я: справедливость, справедливость! Им только одно и нужно, чтобы показатели были в норме, а остальное… Обе-то бутылки зачем отдал? С них бы и одной хватило.
КОНОВ. И не стыдно тебе? Как сказал поэт: когда без жертв была искуплена свобода? Ладно, сгоняем в город, добудем.
НОВАЦКИЙ. Нужно сообщить народу!.. (С возвышения – участникам дискотеки.) Люди, внимание! Уберите там музыку! (Музыка прерывается. Гул недовольства.) Спокойно, с дискотеки вас никто не гонит. Объявляю великую весть: мы начинаем новую жизнь! Достигнуто историческое соглашение с руководством. Я дал слово. Первое: за нами порядок в доме и в лагере. Второе: нормы сбора морковки. Причем не так, как сейчас: кто-то выполнил, кто-то нет. Я обещал: мы обязуемся давать норму бригады. И если кто-то будет сачковать, другим придется вкалывать за него. И это всех нас и лично меня очень не умилит. Условия понятны?
ПУНЯ. А что мы с этого будем иметь?
НОВАЦКИЙ. Никаких подъемов. (Гул одобрения.) Второе: свобода передвижения. Нужно – хоть в Москву, только предупреди. (Гул оживления.) И третье: никаких отбоев, дискотека хоть до утра!
Дружное «ура». Дискотека возобновляется. На авансцене рядом в Новацким остается лишь Конов.
НОВАЦКИЙ. Как бы там ни было, но свобода у нас была. И главное – мы же были во всем правы! Что же случилось? Нужно хотя бы сейчас понять!
КОНОВ. Без меня. То, что мне нужно, я уже понял. Я тебе объясню, что случилось. Ты хотел воспитать Демидова, а он отправил тебя в колонию. Заметь – в воспитательно-трудовую. А меня в исправительно-трудовую. Не знаю, как ты, а я исправился. И на все жизнь запомнил: хуже нет, когда человек начинает радеть об общем благе. О себе надо радеть, а не об общем благе. Когда у каждого будет все в порядке, тогда и у всех будет все в порядке. А то развелось доброхотов: в своих делах разобраться не могут, а туда же – учить других! Вот и мы оказались такими же. Вспомни, судья спрашивает: «За что били?» А мы и сказать ничего не можем. «За противопоставление себя коллективу». А? Чушь собачья!..
Взрыв хохота. Возле раскладушек появляются ЖЕРДЕВ, ПУНЯ, ЧЕБОТАРЕВ. С ними АНДРЕЙ. Снимают куртки, разуваются.
ПУНЯ. Наташка-то твоя – видел?
АНДРЕЙ. Я недорассказал. И вот на следующий вечер поехали мы в Центр международной торговли. Рестораны там, бары. Все фирма: штатники, шнапсы. И наши, конечно: фарца, путаны…
Появляется ШАРАПОВ.
ШАРАПОВ. Слушайте, костер жгли все? Все. Почему я один должен убирать головешки? Пошли. Обещали еще после обеда. Получим от Новацкого втык.