Четыре угла

Белинская Анна

Они начинали три года назад с захудалой кофейни в шаговой доступности от студенческого городка, чуть позже ставшей местом тусовки молодежи. Кофейня росла, обзавелась летней верандой, популярностью и хозяйскими амбициями.

Стало скучно.

Скучно, однообразно, налажено… В первую очередь для Алексея Воронцова с его неугомонной бунтарской душой.

Крепли связи, разрасталось кафе, увеличивались запросы. Хотелось больше, мощнее, драйвовее. Именно тогда к Воронцову пришла мысль, что умиротворенному, размеренному и убаюканному юго-западными ветрами Калининграду

не хватает шума, движа, энергии.

Тяжело и дорого дался верным друзьям клуб. Затраты до сих пор превышали выручку, но этот дисбаланс не стал причиной тому, чтобы спустя год не отгрохать мощнейшую вечеринку, посвященную годовалому юбилею «Карфагена».

Воронцов, облокотившись на стальные хромированные перила второго этажа, орлиным взором обвел свои владения: мерцающий неоном зал, плотно забитый молодежью, полуголые симпатичные девчонки гоу-гоу, зажигательно поднимающие всё, что можно поднять, крутые профессиональные бармены, подстегивающие пьяно расслабляться, соблазнительные девчонки-официантки, широко и призывно улыбающиеся потенциальным кандидатам их сегодняшних чаевых и популярная музыкальная группа, за которой Воронцов гонялся несколько недель.

Дааа… Что скрывать? Он гордился! Всё, что сейчас гудело в этом заведении и несло рекой бабки, несомненно происходило благодаря Воронцову. Он гордился работой, ради которой рвал задницу, чтобы их с Гризманном детище носило почетное звание самого фееричного в городе. И это понимал даже сам Роберт, потому что его работа заканчивалась в стенах кабинета за финансовой отчетностью.

– Охеренно получилось, братишка! – вновь горделиво проорал Алексей, опустив голову вниз, где под ними визжал народ под известный трек.

Но рядом стоящий Гризманн никак не комментировал восторг Воронцова, чем озадачил приятеля.

Алексей повернулся к другу и оглядел Роберта.

Тот стоял истуканом, сложив руки на груди, и на его лице выразительно читалось, что слова Воронцова прошли мимо парня. Глубокий мыслительный процесс Гризманна рассмешил Алексея, решившего, что в данный момент в калькуляторной башке друга идет подсчёт затрат и убытков на сегодняшнее мероприятие.

Но за целенаправленным взглядом Воронцов всё же проследил.

И завис.

Точно так же, как подвис его друг, который несколько минут, не моргая, смотрел на девушку, сидящую на высоком барном стуле полубоком.

Одна.

Соединив, как школьница, колени и гоняя в пустом стакане лед.

Алексей Воронцов нахмурился и прошелся по оголенным ногам незнакомки прогуливающимся взглядом. Она единственная среди всех сидела кисло и натянуто, словно ее заставляли находиться там. Не разделяя всеобщего веселья и восторга Воронцова, девушка схватила телефон и уставилась в яркий экран, будто в нем было интереснее, чем здесь. То есть он выпрыгивал из трусов и рвал жилы, мечтая о том, чтобы вечеринка вошла в список самых масштабных мероприятий года в то время, как одна царевна скучающе воротила нос.

Воронцов вновь посмотрел на друга, у которого блаженно горели глаза, и в них явно отражалась не сводная экономическая таблица, а незнакомка с длинными волосами.

–

Че за птичка? – уточнил Алексей у подвисшего Роберта. – Ты ее знаешь? – Гризманн смотрел на девушку так, словно они давние знакомые, которые не виделись несколько лет.

– Че? – повернулся к нему потерянный Гризманн.

– Добрый вечер, говорю. Познакомишь? – Воронцов неопределенно махнул головой в зал, но Роберт мгновенно понял посыл.

– Первый раз вижу, – смутился Гризманн и отвел в сторону взгляд.

– Ааа, – растянул губы в хитрой понимающей улыбке Воронцов. – И че ты притух? Иди, сними.

Гризманн поморщился. Его друг иногда был хамоватым придурком, и позволял себе выражаться как гопник. Удивительно, но с девчонками это работало. Всегда прокатывало, еще со времен студенчества. Нахальный, омерзительно-обаятельный мерзавец.

В семье Гризманн говорили почтенно и нарочито высокопарно. Сам Роберт мог пренебречь семейными постулатами в компаниях с мужиками или за снифтером дорогого бренди, но в большинстве случаев молодой человек высказывался цензурно.

– Лёх, захлопнись, а, – недовольно свел брови Роберт и оттолкнулся от поручней, направляясь к диванчикам, где приятели отмечали торжество.

– Да брось, Роб, – Воронцов ухватил друга за предплечье, – нормальная зефирка такая. Иди, подкати. Есенина зачитаете друг другу, – и весело заржал.

– Придурок, – озлобленно выдернул локоть Роберт и шлепнулся на диван.

Внутри Роберта бурлила ярость, помноженная на зависть. Молодой человек ненавидел в себе зажатость и скованность. Он мог часами разглагольствовать о политике или инфляции в стране, вести дебаты и споры, и выходить из них победителем, но не мог вот так запросто и расслабленно подкатить к девушке и завести разговор. Эта неуверенность в себе вызывала у Гризманна дискомфорт и чувство мужской неполноценности.

Ответственным «за девочек» в компании парней считался Воронцов. Вот, кто с врожденной легкостью и непоколебимой решительностью склеивал любую, даже самую богобоязненную девчонку. Алексей Воронцов слыл тем самым своим парнем в компании, задававшим жару мужским посиделкам.

И как бы не топил в себе Гризманн чувства досады и зависти к харизме Воронцова, они все равно карабкались и всплывали наружу.

Воронцов взглянул на прикисшего друга, затем еще раз пробежался по ровной спине заурядной незнакомки и решительно двинулся к лестнице, ведущей вниз на танцпол. Он собирался пригласить Несмеяну к ним за столик и облегчить тем сам Гризманну жизнь на сегодня. Не впервые, когда Воронцову приходилось становиться свахой.

Алексей с трудом протискивался между извивающимися телами, потому что толпа не собиралась перед ним расступаться. Вряд ли из них кто-нибудь знал его и Роберта в лицо как собственников этого места. Да и парни не особо афишировали свои персоны, отрываясь в «Карфагене» наравне со всеми: кутили, танцевали, снимали девчонок…

Ее белое платье отражало люминесцент. Незнакомку было сложно не найти, потому что она мерцала как дорожный светоотражающий знак на ночной темной трассе.

Воронцов усмехнулся.