Четыре минус три
Шрифт:
Эти письма были посланы мне для того, чтобы мне сообщить:
«И мне пришлось пережить подобное. И мне позволено было узнать, что смерть любимого человека не только ужасна. Она может быть одновременно и драгоценным подарком, потому что открывает нам дверь в иной мир. Кто называет это мир небесами, кто — всепрощающей любовью, кто судьбой».
Вот письмо от женщины, чей муж погиб в авиационной катастрофе. Смерть заявила о себе заранее — за несколько недель. Муж решил «в срочном порядке» завершить строительство дома. И он (как Хели) искал примирения со всеми старыми друзьями.
Сходство наших воспоминаний меня впечатлило.
Одна женщина написала мне о странном чувстве облегчения, которое она испытала, когда в ее чреве умер ребенок. Она видела его смеющимся, парящим перед ней в сияющем пузыре света. Эта женщина ощущала в себе огромное теплое солнце.
Да, этот пузырь, это ощущение солнца — все мне знакомо.
А это письмо я держу в руках особенно долго. Позволительно ли мне делиться рассказанной в нем историей? Она очень личная. Писана, судя по всему, дрожащей рукой. Но история представляется мне бесконечно важной. Так как является убедительным свидетельством тому, насколько важно говорить о смерти и связанными с этой темой табу.
И мне позволено было узнать, что смерть любимого человека не только ужасна. Она может быть одновременно и драгоценным подарком, потому что открывает нам дверь в иной мир. Кто называет этот мир небесами, кто — всепрощающей любовью, кто — судьбой.
Автор заставляет меня снова мобилизовывать свои силы, если меня начинают одолевать сомнения: а стоит ли описывать свои переживания? Именно об этом письме я рассказываю тем, кто не понимает, почему я открыто посвящаю в подробности своей судьбы. Не в последнюю очередь для автора письма я и пишу эту книгу.
Для него и всех остальных, которые, пытаясь пережить смерть близкого человека, ищут общения и возможности говорить о пережитом.
Дорогая госпожа Барбара!
Я очень Вам признательна за то, что Вы, в своей великой боли, избавили меня от моей — после тридцати лет напрасных попыток. Мне невероятно помогла публикация Ваших дневниковых записей о смерти Валентины. Моему сыну было 6 лет. Он совсем недолго болел, но мы знали, что спасения ему не будет. Два дня я непрерывно молилась: «Боже великий, позволь ему выздороветь!» Но по мере того, как ему становилось все хуже и его «жизнь» все больше делалась мукой, я просила лишь об одном: «Милый Боже! Дай ему заснуть навсегда, да исполнится Твоя воля».
Эти мои молитвы — постоянный источник угрызений совести: как может мать просить «о таком»! Вы убедили меня, что я имела на это право. И одно мне известно наверняка: не будь у меня веры, я бы со всем этим не справилась. Бог всегда знает точно, как ему нас испытывать. В какой-то момент мы понимаем, в чем состоит его воля.
Благослови Вас Бог. Да пошлет он Вам сил для продолжения жизни.
Осторожно вкладываю я письмо в ту пачку, из которой я его вытащила. Свечи на моем столе горят с неизменной яркостью. Тем не менее я вынуждена включить свет, потому что стемнело. Время разложить папки по коробкам и пожелать им спокойной ночи.
Я
От: Вальтера Пахля
Отправлено: 7 апреля, 2008
Тема: желание моей дочери
Дорогие дамы и господа!
Я — отец Барбары Пахль-Эберхарт, которая потеряла в Великий Четверг на переезде Такерн II мужа и обоих детей.
Моя дочь желает вступить в контакт с машинистом поезда — вовсе не для того, чтобы его упрекать. Скорее для того, чтобы его утешить.
Можете ли вы мне помочь организовать такую встречу?
С уважением,
Вальтер Пахль
Кому: Вальтеру Пахлю
Отправлено: среда, 9 апреля, 2008
Тема: желание моей дочери
Уважаемый господин Пахль!
Мы выражаем Вам, Вашей дочери и всем членам Вашей семьи наше искреннее соболезнование в связи с постигшим вас несчастьем.
Сотрудник, которым Вы интересуетесь, в настоящее время проходит курс терапии. По мнению психотерапевтов, общение с родственниками жертв несчастного случая ему не по силам.
Мы надеемся на Ваше понимание.
С дружеским приветом…
Мне было очень непросто удовлетвориться ответом железнодорожного ведомства. Я чувствовала настоятельную потребность утешить машиниста или хотя бы заверить в том, что ни в чем его не упрекаю.
Я считала его, как и себя, жертвой несчастного стечения обстоятельств. Я искренне надеялась на то, что мои слова смогут ему помочь. Тем большее разочарование и отчаяние испытывала я оттого, что этому несчастному, по мнению его лечащих врачей, общение со мной может навредить.
Почему меня это так задело? Оттого ли, что я считала себя вправе утешать машиниста? Полагала ли я, что мое утешение действительно необходимо и сможет ему помочь?
Не исключаю, что мной руководило горячее желание помочь хотя бы одному человеку в ситуации, когда я сама оказалась слишком зависимой от помощи других людей. И, подобно тому, как я не подходила к телефону, избегая бесед с теми, кто хотел меня утешить, моя попытка была так же отклонена.
Нам вовсе не всегда необходимо утешение тех, кто желает нас утешать. Кому, как не мне, об этом хорошо известно.
Но, судя по всему, решение отклонить мое предложение принято врачом машиниста, а не самим пострадавшим.
Есть ли принципиальная разница? Для меня безусловно. И я до сих пор не перестала задумываться о том, что же испытывает машинист рокового поезда. По моему ощущению, мы магически связаны друг с другом. Мы оба — жертвы одной и той же катастрофы. Мы оба — целы и невредимы, и оба навсегда заложники того, что случилось.