Четыре минус три
Шрифт:
Это, разумеется, можно считать объяснением. О вине и принесении извинений мы еще с тобой поговорим. Позже.
В своем горе я цеплялась по необходимости за «здесь» и «сейчас». Равно справедливо и то, что я также цеплялась за саму себя и за каждую свою, пусть самую малую, потребность. Все для меня вертелось вокруг меня и моего выживания. Ни для чего другого в моей голове больше не находилось места.
Оглядываясь назад, я вижу себя словно балансирующей на качающемся подвесном мосту. Он перекинут над пропастью, кишащей
Шаг за шаг, на ощупь, я пробираюсь вперед. Не смотрю ни направо, ни налево, не говоря уже о том, чтобы глянуть вниз. Следующий шаг — вот единственное, что имеет значение. Каждый следующий шаг. Каждый раз.
Если силы оставляют меня, я сосредотачиваю все внимание, рассматривая мох, которым поросли перекладины, на пении птиц, на ароматах свежего воздуха. Надо мной солнце. Оно дарит тепло. Я позволяю себе время от времени понежиться в его лучах. Я не трачу времени на то, чтобы лить слезы. Это слишком рискованно. Слезы туманят взгляд. А сорваться — означает верную смерть.
С невероятной предосторожностью я передвигаюсь, приставляя одну ногу к другой. Принимаюсь мурлыкать себе под нос какой-то мотив и замечаю, что мне это помогает. Пытаюсь улыбнуться. И убеждаюсь в том, что вследствие этого скорость моего передвижения увеличивается. Наконец я на другой стороне. Там меня дожидаются люди. Они радуются вместе со мной, они аплодируют, они щелкают затворами фотоаппаратов. А меня чествуют как героиню.
Вечером, у лагерного костра, ко мне подсаживается ребенок. У него волосы платиново-пшеничного цвета, он похож на Тимо и одновременно на Маленького Принца Сент-Экзюпери — разница небольшая.
«Почему ты не поздоровалась с лисой, которая шла за тобой по пятам? — желает знать ребенок. — Почему ты не бросила крошек хлеба птице, которая летела рядом с тобой и, несмотря на голод, так замечательно пела. И… почему ты не помахала мне рукой, когда я звал тебя?»
«Милое дитя, разве тебе неизвестно, как трудно балансировать на подвесном мосту?»
«Я часто хожу туда-сюда по подвесному мосту в моей деревне. Он натянут между двумя могучими деревьями. Дети очень любят на нем играть».
Ребенок смотрит на меня. Его глаза полны ожиданием.
«Мой подвесной мост был натянут над пропастью, по дну которой шныряли крокодилы».
«Как хорошо, что пропасть была достаточно глубока. Это значит, что крокодилы не могли укусить тебя за ногу. А теперь объясни, почему ты не помахала мне рукой».
«Почему ты не поздоровалась с лисой, которая шла за тобой по пятам? Почему ты не бросила крошек хлеба птице, которая летела рядом с тобой и, несмотря на голод, так замечательно пела. И… почему ты не помахала мне рукой, когда я звал тебя?»
«Я боялась. Вот почему».
«Когда мне страшно, я оглядываюсь вокруг, чтобы выяснить, где моя мама. Она всегда машет мне рукой. И всегда помогает. Тебе только и нужно было, что посмотреть на нас. И твой страх сразу бы уменьшился».
Я не знаю, что возразить. Предпочитаю промолчать.
Должно
То, что я при этом обижала людей, — само собой разумелось. Некоторые из них сами балансировали на подвесном мосту и были бы мне благодарны за то, если бы я им дружески помахала рукой или подбодрила добрым словом. Это помогло бы им лучше справляться со страхом. Другие стояли на краю ущелья, притащив с собой тяжелые крюки и канаты, твердо уверенные в том, что они мне понадобятся. Они были разочарованы, что я не приняла от них помощь.
Путь через боль — одинокое путешествие, которое терпит (если вообще до этого дело доходит) лишь избранное сопровождение. При этом я была, в числе прочего, удивлена тем, кто оказался готовым и способным помочь, а кто нет. Откуда ни возьмись, вдруг появлялись новые друзья и говорили мне доброе слово, а их обаяние шло мне на пользу. А некоторые старые друзья не могли больше со мной общаться. Или это я не могла больше общаться с ними? Этого мы не знали. Мы лишь потерянно констатировали, что мы друг другу, в данный конкретный момент, больше ничем не можем быть полезными. В особенности те, кто был близок к Хели и оттого обречен пройти свой собственный путь скорби. Самостоятельно определять для себя темп. Выбирать для себя развилки и обходные пути. Двигаться вперед методом проб и ошибок.
Если бы я, затевая Праздник Душ, была бы вооружена моим теперешним знанием, то постаралась бы это как-нибудь учесть. Возможно, я бы заключила следующий пакт со всеми присутствующими:
«Мы встретимся как друзья при условии, что нам удастся пройти свой путь через боль. Можно встретиться и раньше. Но в этом случае не следует пестовать ожидания и надеяться на успех. Если по пути нам что-нибудь понадобится, мы должны об этом заявить. Мы не ожидаем того, что кто-то окажется в состоянии читать наши мысли».
Возможно, все было бы гораздо проще, если бы все переживали скорбь одинаково. Если бы все маршировали ей вослед четким размеренным шагом и при этом каждое движение души можно было бы предусмотреть заранее.
А с другой стороны — хорошо и так, как есть. Пусть это сводит с ума, пусть это непредсказуемо, пусть это требует напряжения всех сил. Но только так мы можем научиться по-разному видеть и понимать людей, скорбящих рядом с нами, и каждый раз задаваться вопросом об их реальных потребностях, а не пытаться заведомо стричь всех под одну гребенку.
Я понятия не имею о том, что же тебе нужно. Но я все же здесь. И потому постараюсь саму себя удивить тем, что же я тебе сегодня могу преподнести. Возможно, все случится вопреки ожиданиям и мне будет позволено обратить внимание на то, что преподносишь мне ты. Ты — мне, а не я — тебе, хотя я была настроена помочь, а не принимать помощь. Но и этот опыт я приму с благодарностью. Давай выяснять, что каждому из нас сегодня подарит наше пребывание вместе.
«Что плохого может быть в том, если мы с каждым будем общаться по этому принципу — неважно, скорбит он или нет? Что думаешь ты по этому поводу, многоуважаемый Голос?»