Четыре крыла Земли
Шрифт:
Наконец ключ в замке громко щелкнул, и вдруг физиономия Мусы уплыла, улетела куда-то влево, железная дверь как бы сама собой распахнулась, и перед Махмудом Маджали, горбящимся от ночной сырости, возраста и боли в правой почке, возник седой бородач в кипе и с «узи» через плечо. Незнакомец смотрел в упор на ошеломленного хозяина дома, но при этом во взгляде его ничего прочитать было нельзя, словно на глазах у него были контактные линзы, скрывающие от встречного, то ли этот человек сейчас откроет огонь, то ли пройдет мимо.
Израильтянин, уперев руки в бока и чуть раскачиваясь, провел несколько секунд в созерцании Махмуда
– Иди, Муса, и если хоть одному человеку сегодня или когда-либо станет известно, где ты сегодня был и что видел, мне тебя тогда будет очень жалко, Муса! Мне уже сейчас тебя жалко, когда я думаю о том, что с тобой может случиться.
Быстрые шаги по мостовой были ему ответом. Чем они были дальше, тем стучали быстрее. Бедный Муса!
А еврей развел руками и шагнул прямо на Махмуда Маджали. Тот попятился, и гость захлопнул за собой дверь. Запер ее, вытащил ключ. Затем спросил:
– Как тебе все эти годы жилось в моем доме?
И, не дожидаясь ответа, наотмашь нанес удар.
Ковры, ковры, ковры... Столы и стулья с резными спинками. На стенах портреты каких-то усачей. Чужой дом. Родной дом.
Махмуд Маджали, бледный, с трясущимися руками, с дрожащими губами, с кровью, текущей из носу, со слезами, выхлестывающимися из глаз, прижимался к стене, ничего не говоря. После того, как Давид объяснил, кто он такой и чей он сын, Махмуд Маджали понимал, что, вряд ли доживет до того мгновения, когда настенные часы громыхнут двенадцать раз. А уж если доживет, то возникшие при этом у еврея воспоминания детства вряд ли будут содействовать установлению теплых отношений между прежним хозяином дома и нынешним. Да и тайная надежда на то, что еврей выпустит пар в мордобое и оскорблениях, тоже выглядела какой-то маломатериальной, как этот вот выпускаемый пар.
И действительно, дав арабу пару раз по физиономии и высказав ему все, что он о том думает, Давид произнес: «Ну, хватит!», передернул затвор «узи» и направил дуло на «Махмудамаджали». Тот всхлипнул и молча повалился на колени. Его голова как бы провалилась куда-то вниз, и перед глазами Давида появился висящий на стене снимок, который прежде эта голова заслоняла. Это была фотография офицера Арабского легиона.
– Кто это? – прошептал Давид, вглядываясь в снимок и чувствуя, как спазм сотрясает все его тело.
И, не дожидаясь ответа, понял – это было навсегда вгравировавшееся в его память лицо человека, двадцать четыре года назад спасшего ему жизнь в грузовике, ехавшем по улице Хеврона. Как в доме мерзавца оказалась фотография праведника? Давид перевел взгляд на Махмуда Маджали, стоящего на мозаичном полу на коленях так же, как десять лет назад вон там, в прихожей, стояла на коленях его мать, Самира. Давид молчал, попеременно вглядываясь то в острые скулы человека на фотографии, то в отвислые щеки коленопреклоненного старика. Но мохнатые брови – те же. И нос с горбинкой – тот же. Неужели?..
А Махмуд Маджали тоже смотрел. Он смотрел, как завороженный, на короткое дуло «узи», из которого готовилась вылететь его смерть. И вдруг это дуло описало странную дугу и превратилось в стрелку, указывающую на его, Махмуда, фотографию времен кампании сорок восьмого года.
– Это ты?!! – прохрипел Давид.
– Я не буду тебя убивать, – сказал
При этих словах ночничок надежды, осветивший было перепуганное лицо старого араба, вновь погас, и зубы его залязгали с новой силой. А Давид меж тем, словно ничего не замечая, а может быть, и действительно ничего не замечая, задумчиво продолжал.
– Да, такое не прощается... Но прежде скажи, почему ты тогда, в сорок восьмом году, рискуя жизнью, стрелял в своих соплеменников, чтобы спасти меня, всех нас.
Увы, Махмуд Маджали ничего не в состоянии был говорить. Дрожь накатывала волнами, его знобило, халат распахнулся, и в лучах лампы видно было, что кожа на плечах, руках и груди, в тех местах, что не были запорошены седою порослью, покрывается гусиной кожей. Жаркой хевронской ночью Махмуд Маджали замерзал.
– Почему ты тогда спас мне жизнь? – повторил свой вопрос Давид.
– Я солдат, – робко, словно извиняясь, пролепетал бывший офицер Арабского легиона. – Солдат в безоружных не стреляет. Солдат безоружных защищает.
– Понятно, – с едва уловимой насмешкой протянул Давид. – А когда ты убивал моих беззащитных родителей, рубил детей топором, ты еще не был солдатом. Ты был бандитом.
Махмуд Маджали низко опустил голову.
– Англичане, – произнес он, прервав бесконечное молчание. – Они нас всему обучали в Иордании. Ох, как они промыли нам мозги. Когда я понял, что такое быть солдатом, я начал стыдиться многого из того, что делал прежде.
– Ах, вот оно что! – не меняя тональности, продолжал Давид. – И что мне теперь с тобой делать? Сказать: «Извините, пожалуйста, господин Маджали. Вы раскаялись и исправились. Позвольте поблагодарить вас за все и откланяться». Вот только маму с папой моих да братишку с сестренкой твоим раскаяньем не вернешь, правда ведь?
Махмуд Маджали молчал.
– Ладно, – успокаивающе пообещал Давид, – стрелять в безоружного я не буду. Пожалуй, сделаем вот как... У тебя есть сыновья, дочери?
– Четыре сына... – один в Таффухе, другой в Бейт-Лахме, третий – в Эль-Фандакумие, а четвертый в Наблусе. И четыре дочери – две в Аль-Кудс...в Иерусалиме, – поправился он, виновато взглянув на Давида, – одна в Мухмасе и одна здесь, в Эль-Халиле... то есть в Хевроне. Все четыре – замужем.
– Рад за тебя, – объявил Давид. – Так вот, про ту, что живет в Хевроне, можешь забыть. Равно как и про того сына, о существовании которого ты случайно забыл; я имею в виду Фаиза. После того, что ты сделаешь по моему приказу, жить в Хевроне ты уже не сможешь. А вот к кому-нибудь из сыновей или из остальных дочерей отправишься прямо сейчас. Я вызову такси, оплачу, – Давид достал пачку денег, которые взял с собой, решив, что, возможно, убив Махмуда Маджали, неизвестно как придется уходить, и не исключено, что надо будет подкупить кого-то или платить за молчание, – и отвезу тебя, только скажи, куда. Завтра же я организую грузовик и доставлю в любое место, которое укажешь, всю мебель отсюда, а послезавтра мы идем к кади и затем – в мэрию, чтобы оформить продажу дома за символическую сумму.