Четыре крыла Земли
Шрифт:
– И все же, – обращался Хамор к рассевшимся под навесами слушателям, – мы помним и ценим прежнего Аврама. Правила, которые он нам завещал – не идолопоклонствуй, не проклинай Творца, не убивай, не прелюбодействуй и так далее – мы стараемся по мере возможностей выполнять. И отвергаем эти новомодные байки о народце, который якобы станет Светом наций. Свет наций – это мы. Пусть неяркий, зато неназойливый.
Хамор оглядел свою паству. Перед ним были лица... Лица, лица, лица. Черные волосы, схваченные белыми головными повязками, бороды, у большинства завитые в соответствии с халдейским обычаем, но у некоторых – короткие и острые. Были и еще безусые лица. Но главное – глаза. Глаза, глаза, глаза... Они горели ярко. Ярко и гордо.
– Мы свет наций, – повторил, улыбаясь,
Края черного войлочного шатра были подняты и подвязаны крепкими бечевками к шестам, на которых он был растянут. Благодаря этому в шатре хватало света и царила осенняя прохлада. Собственно, лишь в начале осени да в конце весны можно было целыми днями держать поднятыми крылья шатра – не слишком жарко и не слишком холодно. Посередине был постелен пестротканый ковер, по краям которого аккуратно размещались изящно расшитые, набитые козьим войлоком подушки для сидения. По углам ковра на высоких стойках держались глиняные светильники, сейчас не зажженные по причине солнечного дня.
Рядом находилась покрытая подстилкой глинобитная скамья на случай, если кто-то из гостей не поместится на ковре. А если вдруг и на скамье не хватило бы места, сбоку один на другом стояло несколько табуретов, грубо сколоченных, но довольно дорогих, поскольку сделаны были из такого ценного материала, как древесина. Поодаль за занавеской располагалась импровизированная кладовка, где хранились верблюжьи седла, сложенные коврики, скатанные циновки, а также меха с вином, водой и маслом. Здесь-то, у занавески, и притулился Шарру, тайком пробравшийся сюда по приказу Хамора в то самое время, когда остальные жители города выражали восторг правителю по поводу его хитроумного плана. Щель между занавеской и деревянным шестом давала вполне приличную возможность обзора.
Прямо перед Шарру на подушках друг напротив друга сидели два неразлучных брата из сыновей Яакова, оба с орлиными профилями, со всклокоченными бородами, в одинаковых серых рубахах, но на Леви была шерстяная шапочка, а на Шимоне – темный шерстяной наголовник, у Леви были каштановые локоны, а у Шимона – черная грива. Хотя день был нежаркий, вино они пили охлажденным – кувшин простоял несколько часов в ледяном ручье, вытекавшем из скалы под склоном горы Гризим. Шарру, несмотря на легкий полумрак, отчетливо видел, что наливают они вино в дорогие медные чаши и закусывают финиками. Возвышаясь над ними, на глиняной скамье сидели пятеро рослых слуг в набедренниках. По обычаю волосы ото лба и выше были у них выбриты, а по краям оставлены. Один из слуг жевал обернутую в листья мяты лепешку. Больше Шарру ничего толком не успел рассмотреть. Потому что в шатер вбежал мальчишка лет двенадцати и сходу буквально закричал:
– Они сговорились! Они сговорились!
Леви подскочил на месте.
– Кто сговорился? О чем сговорился?
– Спокойно, – сказал Шимон. Он поднялся с подушки и шагнул к мальчику. – Рассказывай толком.
Но мальчик не мог рассказывать толком. Его трясло, и сквозь слезы он буквально выхлипывал отдельные слова или обрывки фраз «Они... они хотят... всех нас убить... обрезание...» Шимон взял его за плечи, хорошенько тряхнул, а потом достал глиняный стакан и, налив в него вина из кувшина, поднес к губам мальчика:
– Пей!
Выпив кислого вина, тот сбивчиво поведал, что пас скот за городом, увидел, что жители Шхема собираются в Дубраве Учителя, незаметно приблизился и услышал, как правитель города, Хамор, бахвалится, что сын его, принц Шхем, похитил и обесчестил Дину, дочь еврейского вождя Яакова, а теперь наклевывается и вовсе выгодное дело. Евреи согласны выдать Дину за Шхема, если тот вместе со всеми подданными
– Так и сказал, – в слезах прошептал мальчик, – «их стада, их достояние и весь их скот – наши будут!»
При этих словах Леви издал возглас возмущения, а Шимон молча нахмурился. Шарру, прижавшись к шесту, задрожал от ужаса при мысли, что его сейчас обнаружат, однако не забыл отметить про себя некую забавность ситуации – мальчик подслушивал, и он подслушивает. Этакая странная симметрия. И все бы ничего, если бы не камушек в сандалии. Надо сказать, что кожаные сандалии в Шхеме носили далеко не все – в основном, люди богатые или находящиеся на княжеской службе. Поскольку Шарру относился именно к последней категории, он щеголял в новеньких сандалиях, сделанных из самой качественной кожи, кожи молодого бычка, так что и ногу не натирали, и износу им не было, да еще щедрый принц Шхем на свои деньги купил для своих стражей харранские несмываемые красители, так что сандалии Шарру, равно как и остальных охранников, превратились для остальных горожан, в массе своей босых или носящих обувь попроще, в предмет зависти, а для игривых шхемских дам и девиц – в ту яркую деталь оперения, что привлекает скромно раскрашенную птичку к пижонистому самцу. И вот теперь левая сандалия с попавшим в нее камушком стала причиной неимоверных мучений Шарру. Камушек-то, небось, мельчайший, а боль неодолимая. О том, чтобы вытряхнуть его, и речи идти не могло. Любое шевеление могло привлечь внимание, и тогда... достаточно было взглянуть на красные от ярости, точно большие ягоды, глаза Леви и ходящие ходуном под тонкой кожей желваки на лице Шимона, чтобы понять, что евреи – это не те люди, которых можно умолить отпустить тебя с миром. Тем более то, что он услышал вслед за этим, и вовсе превратило его в заложника страшного заговора.
– Послушай, – задумчиво сказал Шимон, – может быть, Хамор что-то говорил о преимуществах веры сынов Израиля, скажем, убеждал своих подданных каким-нибудь блеяньем типа «будем еще ближе к Б-гу» или «встанем в первые ряды»...
– Да нет, – замялся паренек. – Ничего такого не было.
– Тогда, наверно, хоть кто-то из шестисот мужчин встал и сказал: «Это подлость и преступление. Я не желаю в этом участвовать!» Может, ты просто не слышал?
– Да говорю же, – горячо возразил тот, – все до одного согласились!
– Так-таки все до одного? – переспросил один из слуг Шимона. – Все шестьсот?
– Я, когда поднялся на холм, посмотрел вниз – там дубрава как на ладони, да и дорога видна. Так вот, никто не ушел. Ведь могли уйти и хотя бы не присутствовать при этом празднике одобрения. Так нет же, все остались.
– А ты уверен, что...
– Шимон! – возмущенно прервал его Леви, вскочив на ноги. – Как долго ты их еще будешь оправдывать? Ты что, не понимаешь, что это город преступников?
– Это город учеников нашего прадеда, Леви! Убить человека легко. Воскресить потом, когда окажется, что зря убили, невозможно!
– Если верить Емуэлю, это такие твари, что никто из них не удостоится воскрешения не только завтра, но и когда придет Мессия! Пойми, Шимон – у нас есть лишь два выхода: либо уходить из Шхема, оставив Дину в лапах этого чудовища, сына Хамора, либо...
Что «либо», мающийся камушком Шарру не понимал, но чувствовал – что-то очень нехорошее.
– Наверно, ты прав, – нехотя согласился Шимон. – Что ж, надежда на то, что наши условия вызовут протест хотя бы у части жителей, и с помощью этих, не потерявших еще совесть, людей мы освободим Дину, не оправдалась. Не зря отец говорит, что Шхему суждено вечно быть местом нашей слабости, хранилищем наших несчастий. Недаром и прадед наш, Авраам, едва поцеловав землю Канаанскую, бросился сюда, чтобы срочно именно здесь построить жертвенник! Да и сам отец, едва перейдя через Иордан, повел нас прямо сюда. Здесь веет тремя самыми страшными из земных преступлений – убийством, прелюбодеянием и идолопоклонством. А еще – раздором, ненавистью и насилием. Давайте же выкорчуем это древо зла, пока оно не разрослось.