Четвертое сокровище

Симода Тодд

— Нет?

— Мы сделаем это ради науки.

Уиджи взял у нее стаканчик, в который она вцепилась, и поставил его на стол.

— Ну если только ради науки.

Сан-Франциско

После пешей прогулки из «Тэмпура-Хауса» домой и долгого восхождения по лестнице Ханако сняла кимоно и завернулась в юката. Сев за кухонный стол, она разложила перед собой рисунки сэнсэя. И палочкой ДЛЯ еды, взятой на манер кисти, стала водить по рисункам. Она вспоминала уроки сэнсэя, когда тот говорил, как важно копировать работы мастеров каллиграфии. Ученик тогда начинает чувствовать правильные

движения.

^{Правильный порядок черт должен отрабатываться до такого совершенства, чтобы каллиграф при написании иероглифа не задумывался об этом. Сознательная концентрация на порядке черт разрушит единство тела и сознания. необходимое для сёдо.}

^{Копируя и обводя работы великих мастеров, начинающие могут преуспеть в тренировке руки и сознания, приспосабливая их к движению кисти в процессе написания совершенных черт. Не следует проводить слишком много времени в таких упражнениях, ибо каллиграф должен взращивать свое собственное сознание.}

^{Дневник наставника. Школа японской каллиграфии Дзэндзэн}

Но она не понимала, с какого элемента следует начинать копирование сейчас. Какая черта должна быть первой?

Казалось, не было никакой возможности понять, как он все это нарисовал. Она попробовала несколько вариантов, копируя то так, то эдак, пока ее не пронзила острая боль сожаления. И ощущение потери, глубокой печали. Она остановилась и закрыла глаза. Чувство постепенно ослабло — пока не превратилось в легкую тень переживания. Ханако открыла глаза и повела палочкой дальше.

Сожаление, именно сожаление наполнило ее до краев, перехватив дыхание, как порыв зимнего ветра. Палочка выпала из руки. Она встала из-за стола и зашла в спальню. На комоде стояла старая кофейная кружка с десятком ручек из «Тэмпура-Хауса». Ручки стояли там годами, но теперь казались ей какими-то чужими, словно кто-то другой поставил их сюда, и она впервые обратила на них внимание, — или же кто-то поставил их как-то иначе. И в то же время это ей что-то напомнило — она задрожала и выхватила из кружки одну.

Вернувшись в кухню, на обратной стороне первого рисунка она написала иероглиф «сожаление».

Разрезанный

и оголенный

холоден воздух

и болит

но кожа утолщается

и задушит

Интерлюдия

Решающий момент

Февраль 1977 года

Кобэ, Япония

Дорога

домой от соседней бакалейной лавки заняла двадцать минут — приятная прогулка, ведь Ханако никуда не торопилась. В это утро она отвела себе уйму времени, чтобы спланировать ужин, убрать и почистить в доме все, что было нужно, и принять ванну перед походом за покупками.

К часу пополудни она вернулась, легко пообедала тем, что было, и начала готовиться к ужину: помыла и нарезала овощи, вынула и положила размораживаться рыбу. Для занятий каллиграфией перед уроком у нее оставался еще час. Ее самостоятельные занятия всегда проходили сосредоточенно, и она была довольна — даже в те дни, когда она сама понимала, что каллиграфия не удается.

Принадлежности она держала в коробке из-под льняных салфеток, которая была спрятана в чулане, забитом щетками, швабрами и ведрами; туда же был втиснут еще и пылесос. Листки с результатами каллиграфических штудий она выкидывала вместе со старыми газетами в макулатуру.

Возвратившись из Киото с занятий, она заканчивала готовить ужин. А потом ждала.

Пока время текло в ожидании, ее сознание бесцельно перескакивало с мысли на мысль. Никто не учил ее ждать. Мать рассказывала, как готовить и убираться, как должна вести себя жена, какой скромной должна быть, когда к ней обращаются — особенно такой муж, как Тэцуо Судзуки. Об ожидании ничего не говорилось.

Иногда она читала или слушала музыку. Но каллиграфией заниматься не могла, зная, что муж может прийти домой неожиданно. Тогда бы у нее не осталось времени убрать кисточку, бумагу и тушь. Часто, если ей надоедали чтение и музыка, она брала в руку палочку и чертила в воздухе невидимые иероглифы, пока время не превращалось в пустоту.

— Здравствуй, — сказал ей муж однажды вечером, входя в дом.

Само приветствие было необычным. Тэцуо редко произносил хоть слово до того, как переодевался, принимал ванну и выпивал пару глотков скотча или сакэ.

— Здравствуй. Удачный день? — отважилась спросить Ханако.

— Да. Прекрасный, — ответил он.

— Хорошо. — Она помогла ему снять пиджак.

— Сделка по новому отелю, — сказал он. — Гавайи. Мауи.

— Мауи. Это хорошо.

— Пятьсот роскошных номеров, все с видом на океан. Площадки для гольфа уровня мировых чемпионатов. Четыре бассейна. Торговый комплекс высших стандартов. — Ханако повесила его пиджак, а он продолжал: — Сделка с «Осака Трэвел Труп» — они будут посылать туда всех своих клиентов, кто хочет провести медовый месяц. Пакет соглашений с теми, кто отправляется в отпуск. И… — он сделал небольшую паузу, — … я поручаю твоему отцу и его банку заниматься финансовыми вопросами.

— Он будет доволен.

— Доволен? — Тэцуо хохотнул коротко, отчетливо и резко. — Это сделает ему карьеру. Однажды он станет президентом банка.

— Спасибо, — поклонилась Ханако.

— Завтра я уеду на несколько недель, может дольше, чтобы завершить сделку. Нужно еще нанять архитекторов и подрядчиков.

— Конечно, — сказала она.

— Может, когда я закончу там все дела, ты ко мне приедешь. Проведем несколько дней отпуска вместе.

— Конечно.

Тэцуо, все еще в возбуждении от сделки, сразу же после ужина — хоккайдосские крабы — потащил Ханако в постель. Вымыть посуду она не успела. Когда он был сверху, она пальцами начала рисовать иероглифы на его шее. Ее движения, похоже, возбуждали его, и он повторил процедуру практически без перерыва.