Честь

Баширов Гумер Баширович

Собравшиеся шумно захлопали в ладоши.

— Мы только с участка Нэфисэ ожидаем получить нынче больше пяти тысяч пудов хлеба. И мы получим его.

Айсылу взяла в руки знамя и, взглянув на Мэулихэ, утиравшую слезы, на вспыхнувшую внезапно Нэфисэ, сказала:

— Правление и партийная организация колхоза «Чулпан» постановили вручить бригаде Нэфисэ Акбитовой это знамя за самоотверженную, по-настоящему фронтовую работу!..

Нэфисэ что-то шепнули, и она, легко вскочив, пошла к знамени. Пока шла эти несколько шагов, сердце в ней то колотилось, как бешеное, то совсем замирало,

но к Айсылу она подходила, уже веря всей душой, что именно они заслужили эту великую честь.

Айсылу протянула Нэфисэ знамя:

— С этим знаменем провожали мы лучших сынов народа на священную войну. Придет день, и мы с этим знаменем выйдем их встречать. А сейчас пусть оно вдохновляет всех нас в трудной нашей борьбе. От имени всего колхоза большое вам спасибо!

Некоторое мгновенье Нэфисэ стояла молча, не находя слов для ответа. Какими дорогими и близкими показались ей вот эти люди, сидевшие вокруг костра! Как чудесна была охватившая эту поляну мягкая тишина! Как хороша была эта добрая луна, пробиравшаяся меж вершинами деревьев, чтобы взглянуть на торжество людей!.. Все невзгоды и тяготы отошли в сторону. На душе осталось лишь светлое, хорошее.

— Большое вам спасибо, дорогие товарищи, родные мои, — заговорила она, — за то, что вы так высоко оценили нашу работу. Я принимаю это знамя прежде всего как награду за труд самого усердного, самого выносливого члена бригады — нашей Мэулихэ-апа; я принимаю это знамя как награду за успехи лучшей труженицы нашей — Зэйнэпбану...

Мэулихэ, не смея глаз поднять, торопливо скручивала и раскручивала натруженными пальцами уголок фартука. Зэйнэпбану смущенно смотрела то на знамя, то на пылающее в отсвете костра лицо Нэфисэ. Ее взгляд невольно упал и на кудрявого гвардейца, и ей почудилось, что джигит смотрит на них с удивлением, как бы говоря: «Это вы, значит, и есть гвардейцы, такие вот, как у нас на фронте?!»

Нэфисэ закончила свою речь, и ей дружно захлопали. Проворная Сумбюль схватила знамя и потащила его к тому месту, где сидела их бригада.

6

Мэулихэ вмиг оживилась и принялась за свое привычное дело. Она сняла крышку с казана, откуда уже давно шел дразнящий запах, и принялась разливать по тарелкам и мискам дымящийся суп. Вскоре на другом конце поляны запел пузатый медный самовар, как-то странно выглядывавший из высокой травы.

Бочку с хмельным медом доверили Шамсутдину. Он любовно поглаживал крутые бока бочонка:

— Эх, нашла-таки на человека благодать! Ну, глядите теперь в оба! Либо без Шамсутдина, либо без бочки останетесь!

Мэулихэ, засучив рукава, бегала между тарантасом и скатертью. Айсылу усердно угощала всех.

— Колхоз всегда найдет, чем угостить своих хозяев. Этот хлеб вы сами растили, этих гусей вы сами вскормили, — приговаривала она, оделяя гостей гусятиной и раскладывая на скатерти большие ломти хлеба.

Не успела Мэулихэ оглянуться, как тарелки уже были пусты. И мед оказался очень вкусным. Ради такого праздника даже Мэулихэ не заставила себя упрашивать. Как только ей поднесли ковш меду, она села поудобнее и, произнеся «бисмилла» [32] ,

выпила все до капли.

— Ай-яй, мама, — покачал головой Хайдар. — Смотрю и дивлюсь я тебе: какой ты стала храброй!

Мэулихэ только махнула рукой: не шуми, мол, мать сама знает, что делает!

Но не успел ковш обойти круг-другой, как бочонок опустел.

32

Бисмилла — именем бога.

— Эх, и коротка же у тебя оказалась жизнь! — проворчал Шамсутдин и откатил бочонок в траву.

У женщин, видно, накопилась уйма новостей. Разгрызая гусиные косточки, они без умолку тараторили, не слушая и перебивая друг друга.

Дед Бикмулла, изрядно захмелев, принялся расхваливать женщин:

— Да ведь их, миленьких, ни на какого мужчину не променяешь! Ведь весь колхоз на своих плечах вывозят! Если б не они, пропали бы мы с вами...

Джигит-гвардеец, рассказывая соседям что-то фронтовое, все время поглядывал в сторону Нэфисэ. А ей не давали и передохнуть. Оставив кипящий самовар, подошла и пошепталась с ней Мэулихэ; подбежала с чашкой меду Гюльзэбэр.

— У меня для тебя такая новость... такая новость... — опять раззадорила она Нэфисэ и убежала, так ничего и не сообщив.

Подоспела Юзлебикэ с гусиной ножкой и ломтем хлеба в руках и втиснулась между Нэфисэ и Сумбюль. В последнее время она заметно похудела, и круглое лицо ее вытянулось, под глазами темнели синие круги — следы бессонных ночей. Аппетитно раздирая ножку, Юзлебикэ затараторила во весь голос, не обращая внимания на то, что ее могут услышать.

— Если все время будут так угощать, мое поле в одну неделю полысеет! Пусть земля подо мной провалится, если вру! — Увидев Зинната, она толкнула Нэфисэ в бок и зашептала: — А малый-то все ходил за мной да уговаривал: «Устрой, мол, встречу да устрой!..» Все уши прожужжал. Теперь притих, не беспокоит. Должно, вот та, голубоглазая, приворожила. Ишь, глазенки-то как сверкают!..

И вправду, Гюльзэбэр так и сияла вся. То ли от крепкого меду, то ли от чего другого, но девушка, переполненная до краев какой-то радостью, заливалась счастливым смехом.

Нэфисэ ласково улыбнулась ей:

— Хорошо бы так! А для меня, вдовы, уж и то будет радость, если она на свадьбу позовет.

— А ну, взгляни мне в глаза! — приказала Юзлебикэ. Лукавую улыбку, блеснувшую из-под ресниц собеседницы, Юзлебикэ поняла по-своему. — Ай-хай, глаза-то совсем другое говорят. Язык, чего он только не скажет?!

— Вот еще, ведь я как-никак живая!

— Насчет живости, что и говорить, возражать не приходится. Вон, шутя, шутя, весь район обогнала. А чего только ты не сделаешь, если всерьез возьмешься! Уж я и то начинаю беспокоиться: как бы мне без золовки не остаться, если дела примут такой оборот. Вот увидишь, Мансуров тебя обязательно в Москву отправит. Тогда... улетела птичка — лови за хвост...

С краю, где расположились мужчины, вдруг раздался жалобный крик Шамсутдина:

— Не насытился я, уважаемое общество!