Честь
Шрифт:
— Верно, Айсылу-сестрица! — закивал Тимери. — В такие вот времена и прорывается... будто скрытый недуг, как у Бикбулата.
— Да. Если война поднимает девяносто девять колхозников на подвиг, то сотого, может случиться, начнет точить червь сомнения. «Как бы чего не вышло?» — думает он. Ему и прошлогодний хлеб, оставшийся в поле, вспомнится. Вот тут старое и зашевелит кривыми пальцами.
— А если мы девяносто девятью руками по этим пальцам ударим?
— Не выдержит! — улыбнулась Айсылу.
— То-то и оно!
Некоторое время они шли молча.
—
— Меняется, говоришь? В какую же сторону? В хорошую, наверное?
— В хорошую! Ты посмотри, как сегодня большинство работает. Не только потому, что им самим хлеб нужен, не потому, что бригадир велит, — а работают они от души для своего колхоза, для народа!
— Да, да! — подтвердил Тимери. — Много у нас таких есть. Перво-наперво так работают у нас коммунисты, за ними идут передовики наши, вроде моей снохи...
— Это — наша опора. А там остаются еще и средние. Они выполняют задания, бывает, и по две нормы вырабатывают. Но стараются они, как мне кажется, прежде всего ради трудодней... Иногда ради славы...
Тимери раскатисто засмеялся:
— Ну, прямо в точку попала! Это уж такие, как Хаерниса... Сами-то они ничего себе, да вот огня настоящего в них нету.
— Нельзя сказать, что у нас нет и тех, кто печется только о себе. Они при случае не стыдятся и колхозное добро присвоить.
— Да, — вздохнул председатель. — Ты еще прибавь к ним лодырей... Да... Всех их нужно уметь распознать...
— Вот и я думаю, Тимергали-абзы. Мы должны стараться поднять колхозников. Если Хаерниса до сих пор не тянется за Нэфисэ, в этом и мы с тобой виноваты. Может, кое-кого мы и не замечаем...
Тимери шел быстрым, размашистым шагом, заложив за спину одну руку, а другой, чтобы спастись от жары, нетерпеливо сдвигал шляпу то низко на лоб, то обратно — на затылок. Увлекшись своими мыслями, он иногда уходил вперед, а потом поджидал Айсылу.
— Подумаем, сестрица Айсылу, подумаем. Верно, пусть растут люди!.. Знаешь, о чем я думал? Придется нам днями жать, а ночами молотить, — сказал он вдруг. — А хлеб отправлять четыре раза в день. Как ты думаешь?..
— Так и будем делать, Тимергали-абзы. А первый хлеб отправим красным обозом, как до войны бывало.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
1
После обеда Нэфисэ улеглась отдохнуть под копной. Но даже в охватившей ее сладкой дреме она чувствовала тяжесть своего тела, ощущала волну горячего ветра, обжигавшего лицо и шею. Сквозь сон ей слышалось, как шуршат, склоняясь к земле, спелые колосья пшеницы, трутся колючими усиками, словно стрекочут вокруг тысячи кузнечиков; слышала, как неотступно жужжат над ней пчелы. Пряный запах опаленных солнцем хлебов и перегревшейся земли щекотал в носу.
Но вот совсем рядом зашуршала стерня.
«Неужели встали?» — подумала Нэфисэ, силясь открыть хотя бы один глаз. Но снова стало
Но не сон это был, а тяжелое оцепенение. Нэфисэ попыталась поднять голову: «Пора начинать!» Однако усталое тело не слушалось.
— Ну полежу еще немного, еще чуточку! — шепнула она и притихла.
Но тут со стороны леса раздался свист кнута, и на соседней полосе застучала лобогрейка. Собрав всю свою волю, Нэфисэ вскочила, протирая глаза.
По всему полю желтыми волнами колыхалась, изнемогая от зноя, вызревшая пшеница, а над ней клубился иссушающий горячий воздух, — дальние скирды и копны казались желтыми островками в этом мареве.
Нэфисэ стояла в раздумье, не решаясь будить спавших под копнами подруг. И отдохнуть-то не успели! Уже сколько ночей они почти не смыкают глаз.
Вечером после жатвы девушки, усталые, плетутся к молотилке. Они едва держатся на ногах. Однако стоит ей подать голос, а машине загудеть, как в них снова просыпается яростная сила, и скоро все на току приходит в шумное и веселое движение. А когда начинает заниматься заря и на току светлеет, они с удивлением смотрят на горы соломы, на высокие кучи намолоченного зерна: «Неужели это мы наработали за ночь?»
Но вот раздается крик бригадира: «Кончай!» — и девушки тут же валятся на солому и мгновенно засыпают. С восходом солнца они снова жнут пшеницу, вяжут снопы, а вечером опять бредут к молотилке.
Нэфисэ взглянула на худые руки Мэулихэ, и ей стало безмерно жаль старушку. Тяжело ей трудиться наравне с молодыми. Но что же делать? Бригада должна убрать до вечера хотя бы по пятнадцать соток на человека! Нэфисэ ласково коснулась ее плеча:
— Мэулихэ-апа!
Так подходила она к каждой и окликала:
— Зэйнэпбану!.. Карлыгач!.. Вставайте! Пора начинать!
Мэулихэ привстала с трудом, но тут же схватилась за поясницу и застонала:
— О-ой, как ломит... — Она повела глазами по сторонам. Другие еще и не поднялись...
Зэйнэпбану не в силах была раскрыть глаза. Облизывая пересохшие губы, она взмолилась к Нэфисэ:
— Ой, душенька! Хоть еще минуточку...
Пока Нэфисэ, бегая по хрусткой стерне, будила остальных, Зэйнэпбану снова заснула. Притихла и Мэулихэ. Нэфисэ тревожно посмотрела на поля Аланбаша, которые начинались сразу за речкой. Там еще не поднимались. Нэфисэ крикнула во весь голос:
— Гей! Стахановки «Чулпана»! Весь район смотрит на нас! Вставайте быстрей!
Под всеми суслонами закопошились. Девушки, потягиваясь и растирая поясницы, наскоро умылись и заспешили каждая на свою полоску.
С завистью проводили они глазами мальчика из бригады Бикмуллы, который проехал на лобогрейке к соседнему участку. Апипэ даже глубоко вздохнула, вспомнив, что до войны почти весь хлеб убирали машинами.
— Эх, бывало, в момент жатву заканчивали! У хороших людей и сейчас хлеба комбайнами да жнейками убирают, — скосила она зеленые глаза на Нэфисэ. — Ходишь ты везде, а нет того, чтобы выпросить в МТС хоть один комбайн! Хоть бы свою колхозную лобогрейку получить! — усмехнулась она.