Честь

Баширов Гумер Баширович

Была весна. В окно тянуло острым запахом почек, влажной прелью согревшейся земли. Зиннат наблюдал, как на закате зажегся краешек большого облака и горел червленым пламенем. Прислушался к тихому дыханию весеннего вечера. Но ни пылающее облако, ни мягкая тишина, подкравшаяся к окошку, — ничто не тронуло его. В сердце было пусто и холодно, и лишь злая настороженность степным ветром металась в нем.

3

И вот он снова в родных местах. Вот маленькая поляна,

на которой, прежде чем войти в лес, полный земляники, мальчишки отдыхали и ловчее привешивали берестянки к поясам. Вот знакомый до последнего сучка старый в три обхвата дуб, вот веселая речушка...

Со стороны поля и лугов ясно послышалось щелканье пастушьего бича, и в нос ударил горьковатый запах дыма. Зиннат поправил вещевой мешок на спине и осторожно, словно вступал в неведомую страну, шагнул к опушке леса.

Мэулихэ, с треском ломая сучья о колено, возилась у казана, подвешенного над костром. Заметив появившегося из лесу человека в защитной форме, она бросила работу и стала вглядываться.

— Постой! — вскрикнула она. — Зиннат, не ты ли это? Вот уж действительно, живой человек обязательно когда-нибудь вернется! Благополучно ли добрался? — вытерев руки о цветастый фартук, она радушно протянула их Зиннату.

Зиннат сбросил мешок на землю и растерянно поздоровался с ней:

— Как сама живешь, а... а... — Он мучительно вспоминал ее имя.

— Уж давно не видались, забыл небось... Ведь я — Мэулихэ!

— Да-да, здра-авствуй, Мэулихэ-апа!

Косноязычие солдата смутило Мэулихэ. Она незаметно глянула на повисшую плетью руку, на бледное и жалкое исхудалое лицо. В любвеобильном сердце Мэулихэ, вмещавшем всегда не только свои, но и чужие печали, нашлось место и для горестного Зинната. Вспомнила она, что нет у него ни отца, ни матери, что ждет его одинокий дом, и запечалилась. Только не подала виду.

— Гляжу я на тебя, Зиннат, и радуюсь, —сказала она. — Очень хорошо, что вернулся. Ведь долго писем не было. Уж начали тревожиться. Ну, теперь слава богу... И домик твой цел, и картошку на случай возвращения колхоз тебе посадил. Очень удачно ты вернулся, Зиннат, очень удачно...

Продолжая говорить, она взяла тарелку, тщательно, с присущей ей опрятностью вытерла ее и наложила доверху пшенной каши. Потом стерла пыль со стола, наскоро сколоченного из неструганых досок, покрыла скатеркой и подозвала Зинната:

— Ты с дороги, проголодался небось. Поди подкрепись немного.

Отрезав два больших ломтя хлеба, она пошла к костру подвесить чайник.

Зиннат был глубоко тронут тем, что Мэулихэ встретила его хлебом-солью, как родного сына. Чтобы сдержать подступившие к горлу слезы, он закашлялся.

— Б-большое тебе спа-сибо, а... а Мэулихэ-апа! Сердечный ты человек. Ты мне напомнила мать. Ты первая встретила меня на родной земле.

— А как же иначе, все вы наши дети!..

Зиннат начал расспрашивать про дела в колхозе, и Мэулихэ сразу оживилась.

— В колхозе у нас, слава богу, все благополучно. С севом справились

вовремя и картошку почти всю посадили. Народ очень старается. Уж так старается, что только диву даешься. Бывают такие дни, думаешь — не одолеем женской силой. Да куда там! Лучше всяких мужчин справляемся.

— Неужели? Смотри-ка! — вставлял Зиннат время от времени, не отрываясь от еды.

Мэулихэ рассказывала складно, с увлечением, то и дело упоминая имя Нэфисэ.

— А что... Нэфисэ у вас начальник какой? — спросил он как бы невзначай.

— Нэфисэ? Нэфисэ у нас уважаемый человек. Она нынче всему району пример подала. Как бы тебе объяснить... ну вроде Стаханова, что ли...

Зиннат даже голову поднял от тарелки:

— Да неужели?

— А как же! Ее теперь весь район знает. Чего только она не придумывает, удивительно прямо!

Мэулихэ присела у таганка и, подбрасывая в огонь сухие ветки, продолжала говорить:

— Только вот смерть Газиза подшибла ее. Ай-ха-ай, как измучила! — покачала она головой. — Она ведь из тех, кто в душе, одна переживает, а таким людям еще тяжелее... Теперь уж понемногу отходит. Труд, он все превозмогает.

Зиннат отодвинул тарелку с кашей и нервно вынул папиросу. В голове у него никак не вмещалось, что Нэфисэ, та самая его Нэфисэ, могла убиваться по ком-нибудь другом.

Вдруг Мэулихэ посветлела вся. К ним издали подходила группа женщин.

— Знать, долго ей жить на свете, — вот и сама заявилась.

— Ха, солдат возвратился, солдат! — вдруг весело закричала рыжеватая круглолицая девушка, шедшая впереди, и подбежала к Зиннату. — Вот и тебя увидеть довелось! Здравствуй, Зиннат-абы! Как доехал?.. Узнаешь меня? Я же Гюльзэбэр! Неужели забыл! Ты припомни... А знаешь, Зиннат-абы, мы так ждали тебя, так ждали...

Искренняя радость этой милой девушки заставила Зинната забыть обиды и сомнения.

— Да что ты говоришь? Разве я мог забыть своих? И днем в мыслях были, и ночью во сне снились, — пытался он отшутиться и поздоровался с Гюльзэбэр, чувствуя какую-то неловкость за свою левую руку.

— Ох, вряд ли, Зиннат-абы! — В голубых глазах Гюльзэбэр зажглись искорки.

Зиннат улыбнулся.

— Ты очень изменилась, Гюльзэбэр. А... а... большим начальником стала, да? — спросил он, поглядев на ее гимнастерку и сапоги.

Гюльзэбэр расхохоталась, забавно сморщив маленький нос.

— Уж и начальник! Вожусь тут с ребятишками да подростками.

Она наконец обратила внимание на его руку в перчатке и сразу стала серьезной.

— А как твои пальцы, Зиннат-абы? Двигаются? Или не совсем?

Зиннат с грустью посмотрел на левую руку и пожал плечами:

— А... а... кто их знает... Пока не на что надеяться... Но, может быть...

И рука Зинната и его затрудненная речь сильно огорчили Гюльзэбэр.

— Дикари, изверги! Что сделали, а? — Она взглянула прямо в глаза Зиннату. — А как там, Зиннат-абы, нашим? Трудно очень? Когда же гнать их начнем?