Честь
Шрифт:
Однажды к ним в поле приехал секретарь райкома Джаудат Мансуров. Он оставил лошадь на бригадном стане и, твердо ступая, прошел прямо к Нэфисэ.
— Ну как дела, Нэфисэ? — спросил Мансуров, проведя рукой по зачесанным назад густым с сильной проседью волосам. Его голубые глаза смотрели на нее прямо и с участием.
Нэфисэ сразу поняла, что он подразумевает ее личные дела. Это глубоко тронуло ее.
— Дела?.. Ничего, Джаудат-абы. Здравствуйте!
— Здравствуй... Как идет работа? Справляетесь? — Мансуров подумал, что не следует сейчас касаться больного вопроса, и повел разговор только о севе. Оглянулся кругом,
— Три четверти уже засеяли, Джаудат-абы. Рассчитываем дня через два закончить.
— Рассчитываете или уверены? Это ведь разные вещи!
Нэфисэ вскинула голову:
— Поняла, Джаудат-абы... Нам нельзя только рассчитывать. Кончим в два дня. Уверена!
— Вот это другое дело. Это твердое слово. Ты думаешь, почему я так расспрашиваю? Бывают такие руководители, которые наобещают что угодно: и сев рано закончить, и урожай высокий взять, и на трудодень по полпуда зерна выдать. Да, да! Не так уж их много, но еще встречаются. А что потом выходит? Смотришь, ни одно обещание не выполнено. Значит, работу организовать не сумел и колхозников обманул. Скверная это привычка. От старого еще осталось, от неуважения к народу. Это вот роняет авторитет не только горе-руководителя, но и наш... мешает расти колхозам.
— Совсем вроде нашего Сайфи...
— Да, вроде... Я вот к чему все это говорю: за вашим с Наташей соревнованием следит весь район. Сумеете организовать работу — станете примером для всех семидесяти колхозов района, пойдете в первых рядах борьбы за хлеб. А быть на передовой линии во время войны — это большое дело, Нэфисэ, большая честь! Вот чего ждет от вас район.
Нэфисэ стояла перед ним взволнованная, то заплетая и расплетая кончик косы, то поправляя оборку фартука.
— Спасибо! Большое спасибо за доверие, Джаудат-абы. Мы будем стараться.
— Давай пройдем к пшенице, — сказал Мансуров, поглядев на часы. — Говорят, это твой любимый участок.
— С удовольствием покажу, если у вас есть время.
Нэфисэ хотелось искренно, по душам поговорить с Мансуровым. До войны секретарь райкома частенько заезжал к Газизу, подолгу сидел в садике, беседовал с ним о чем-то, иной раз они даже спорили между собой.
Мансуров приехал к ним на следующий же день после получения известия о гибели Газиза. Он привез с собой и врача: видимо, прослышал о болезни Хадичэ.
Мансуров и Нэфисэ пошли друг за другом по узенькой тропке, проложенной в мягкой, вспаханной земле, к участку пшеницы. Гюльсум засеяла поле лишь несколько дней тому назад, и пшеница еще не проросла. Мансуров с удовольствием смотрел на бессчетные борозды, пролегшие от края широкого поля. Потом он опустился на колено, выкопал пальцами несколько зерен из земли и внимательно рассмотрел их, перекатывая на ладони. Легко поднявшись, он вытер пальцы платком и обратился к Нэфисэ:
— Ты обещала снять с этой земли по сто сорок пудов. Верю, что сдержишь слово. Но все же мне хочется узнать: каким образом? На что ты больше надеешься: на силы небесные или на свои?
— Прежде всего мы надеемся на силы свои и советской агрономии, а потом уже на самую землю. А будет ко времени — и небесные силы используем, — улыбнулась Нэфисэ и начала рассказывать, как работает ее бригада.
Мансуров слушал ее с все возрастающим интересом, словно знакомился с ней
От его пытливого взора не скрылось и то, что Нэфисэ посреди разговора вдруг тревожно опускала голову и в этот миг в ее глазах мелькало выражение тоскливого беспокойства. Понял Мансуров: тяжело ей, но справится сама с горем. Ни к кому не пойдет за помощью. Он бесконечно радовался, что в гвардии молодых талантливых людей, которых он с первого дня пребывания в районе подбирал, как камни-самородки, прибавился еще один солдат. Он слушал Нэфисэ, не пропуская ни одного слова, и думал о ее будущем, о том, что надо дать широкий простор и верное направление ее стремлениям.
— Так... — Мансуров смотрел на нее пристально, словно хотел прочесть что-то еще новое для себя в выражении ее лица. — Так... Значит, тебя не удовлетворяют нынешние урожаи? Правильно я тебя понял?
— Да, урожаи наши малы. Брать по шестьдесят, по семьдесят пудов с гектара стыдно. Особенно сейчас, в военное время.
—Гм... Это ты хорошо говоришь, Нэфисэ. Ну что ж, работай!.. Райземотдел тебе поможет, с ним и посоветуйся.
— Советоваться, конечно, нужно, и будем... Только райземотдел часто всему району одно и то же советует. А ведь даже в нашем колхозе семена разные, почва на участках разная. В одном месте она, как говорится, кислая, в другом — пресная; здесь структурная, а рядом — одна пыль. Все это надо учитывать.
— Значит, хочешь делать все по-своему?
Нэфисэ чувствовала, что секретарь райкома расспрашивает ее не из простого любопытства, что он серьезно и глубоко заинтересовался ее работой.
— Да, Джаудат-абы. Скажу по секрету — есть у меня мечта. Вот Мичурин. Какие только не выращивал он плоды! Удивительно ведь, Джаудат-абы! Он приказывал дереву: «Ты вырастишь мне плоды такой-то формы, такого-то размера, такого-то вкуса!» Природа сначала противилась, делала наперекор ему. А Мичурин все-таки добивался своего. Ведь интересно, Джаудат-абы?.. Вот и я мечтаю о том времени, когда мы пойдем на Яурышкан или на другое поле и скажем: вырасти нам такую-то пшеницу, и чтобы урожай был не меньше трехсот пудов, и чтобы созрела она к такому-то сроку!..
Мансуров улыбался, довольный бесхитростными, душевными словами Нэфисэ. Он хотел было сказать ей: «Ты, кажется, собираешься продолжить дело Газиза?» — но сдержался. Нет, эта женщина не захочет идти проторенной дорожкой. Может быть, и споткнется, и ошибется, но пойдет своим путем. Секретарь райкома ценил людей творческих, которые в любое дело, пусть даже в маленькое, привносят свое, новое. Им он готов был иногда и промахи прощать.
— Ладно, — протянул он ей руку, — желаю тебе тысячи удач! Мы еще увидимся... часто будем видеться. С трудностями столкнешься, советуйся с Айсылу, а то и мне позвони.